С верой в скорое возрождение Русских и Русской России
Новости
  РУССКИЕ НА ЭВЕРЕСТЕ. ХРОНИКА ВОСХОЖДЕНИЯ

ДМИТРИЙ МЕЩАНИНОВ


РУССКИЕ НА ЭВЕРЕСТЕ

Хроника восхождения


Москва

Издательство АПН

1984

Лейпциг

Издательство «Брокгауз»

1987

Москва

2014


ОГЛАВЛЕНИЕ


Оглавление

Предисловие


      Часть I. КОНТРФОРС

Глава I. Хижина дяди Тамма

Глава II. Пешком в космос

Глава III. Цирк на 8200


      Часть II. ВЕРШИНА

Глава I. Самый длинный день

Глава II. Эверест: история побед и поражений


     Часть III. ДЕНЬ ПОБЕДЫ

Глава I. Ночной штурм

Глава II. Они были первыми

Глава III. Бросок к цели


Словарь специальных терминов


Постскриптум


ПРЕДИСЛОВИЕ


Суровый и притягательный мир вершин. Великая «обитель снегов» – древние и величественные Гималаи. Овеянные легенда­ми горы, которые еще и сейчас, в конце XX века, скрывают от людей многие свои тайны. Сверкающие обледенелыми гранями пики, вонзающиеся в тропосферу. Вечный вызов человеку! Здесь, в сердце Гималайских гор, почти на девятикилометровую высоту возносит свою седую голову "богиня – мать Земли" Джомолунгма – величайшая вершина планеты.

История труднейшей борьбы людей за покорение фантасти­ческих горных высот содержит немало славных, а порой трагич­ных страниц. Альпинисты многих поколений вступали в единобор­ство с Джомолунгмой /Эверестом/. Терпели поражения, несли по­тери, вели борьбу буквально на грани жизни и смерти. Но каж­дый новый шаг приближал победу. И она пришла, уже в наше вре­мя, во второй половине века, когда на девственный снег высо­чайшей точки Земли вступили двое – новозеландец Хиллари и гималайский шерпа Тенцинг.

Этой впечатляющей и символической победой человеческого духа и упорства был завершен лишь первый этап долгого и неимо­верно тяжелого пути. У каждого поколения восходителей свой Эверест, свои проблемы, ждущие решения. К вершине вершин устремляются альпинисты многих стран, принося новые жертвы, проходя недоступными раньше маршрутами.

Предлагаемая читателю книга журналиста Дмитрия Мещанино­ва – захватывающий и правдивый рассказ о штурме Эвереста первой советской гималайской экспедицией по новому, труднейшему из всех пройденных путей к вершине: по контрфорсу юго-западной стены. Автор сам побывал в Гималаях, прошел по тропе, ведущей к подножию величайшего горного гиганта. Там, в Непале, встре­чал победителей, спустившихся после беспрецедентного штурма.

Автор честно и умело рассказал о том, что узнал или уви­дел сам. И добивается, на мой взгляд, ощущения читателем эффекта присутствия при разворачивающихся в повествовании событиях. Это несомненный авторский успех. Пожелаем же книге доброго пути к сердцам многочисленных почитателей альпинизма!

Борис РОМАНОВ,

тренер первой советской экспедиции в Гималаях, председатель Федерации альпинизма СССР, заслуженный мастер спорта, заслуженный тренер СССР.


Часть первая

КОНТРФОРС


Признаюсь, что когда

я узнал о маршруте

по контрфорсу

юго-западной стены Эвереста,

не поверил

и записал в дневнике:

"Это какой-то психоз,

это массовое самоубийство.

Ставлю 5 процентов

против 95,

что ни один из русских

не достигнет

вершины

по этому пути".


Рейнгольд Месснер



Первая глава

ХИЖИНА ДЯДИ ТАММА


Постепенно базовый лагерь приобретал обжитой вид. В цент­ре установили высокие мачты, служившие одновременно флагшто­ками и антеннами. По соседству выросли вместительные шатровые палатки: кают-компания (она же столовая), два склада – снаряже­ния и продуктовый.

Кухню возводили все вместе, усердно и основательно. Вы­ровняли площадку, окружили ее полутораметровой стеной из камен­ных обломков и накрыли шатром, сшитым тут же на месте из капро­новых полотнищ. Внутри из плоских камней выложили два стола: один для разделки продуктов, на другой поставили газовые двух­комфорочные плиты.

Делом рук своих остались довольны. Кухня получилась краси­вой, просторной и надежной. Вокруг «делового центра» в хаотич­ном порядке (кому где удобно) разбили многоцветные жилые палат­ки. Палаточный городок у подножия самой высокой горы планеты прихорашивался к официальному открытию.

22 марта 1982 года. На мачты торжественно подняты госу­дарственные флаги Советского Союза и Непала. Базовый лагерь первой советской экспедиции на Эверест открыт. Почти все в сбо­ре. Не хватает лишь нескольких человек. Они сопровождают карава­ны носильщиков, вышедших две недели назад из Майни Покхари.

Там кончается шоссейная дорога, по которой грузовики до­ставили экспедиционные грузы из Катманду. Четыре каравана с интервалом в несколько дней идут по нахоженной столетиями тропе, что издавна вела из столицы Непала в Соло Кхумбу (высокогорный район, где обитают шерпы) и далее в Тибет. Две недели пути. В жару и дождь, снегопад и туман. С раннего утра до позднего вечера.

Вверх на перевал, вниз в ущелье и снова вверх. В разме­ренном неторопливом темпе. Спешить не надо. Надо прийти вовре­мя. Часовой переход, короткий отдых. И снова, укрепив на лбу поддерживающий ношу ремень, в дорогу. 30-килограммовые бау­лы со снаряжением и питанием несут молодые и пожилые, мужчины и женщины. В убогой одежонке, большинство босиком, неприхотли­вые, привычные к местным условиям носильщики.

Для них эта тяжелая работа – нередко единственный источ­ник дохода. Как правило, цена переноски груза за день, установ­ленная правительством Непала, стабильна – двадцать четыре рупии (около полутора долларов). Но правила, как известно, не без ис­ключений. Иногда приходится поднимать цены до 27, иногда до 35 рупий.

Каждый раз прибавка вызывает бурный прилив энтузиазма. Местные жители вообще оптимисты по натуре. После нелегкого днев­ного перехода, уже в сумерках, подкрепившись немного рисом и обогревшись у костра, они затягивают свои задиристые и беско­нечные песни-частушки. Потом, вспомнив, что завтра снова вста­вать чуть свет, быстро расходятся на ночлег.

Некоторые направляются в «отели» со звучными названиями «Эверест», «Макалу» и тому подобное, что выросли словно грибы после дождя вдоль тропы, после того как Гималаи облюбовали аль­пинисты и горные туристы. Слово «отели» закавычено, поскольку это обыкновенные каменные или деревянные сараи с нарами внутри, а то и без них. Тогда постояльцы укладываются прямо на земля­ной пол, подстелив то, что несут с собой или на себе.

За ночлег взимается небольшая, но все же плата. Большинст­ву такое не по карману. Они привыкли обходиться без незамысло­ватых услуг местного сервиса. Носильщики ложатся в каком-нибудь защищенном от ветра месте, подкладывают под головы баулы с гру­зом и засыпают. Утром, наскоро перекусив лепешками из темной грубой муки, снова отправляются в путь.

Первое крупное селение на пути караванов – Лукла (2200 м). Никому прежде неизвестное, оно прославилось после постройки аэродрома. Хотя понятие «аэродром» как-то не вяжется с тем, что предстает перед глазами. Узкая и короткая взлетно-посадочная полоса начинается от трехсотметрового обрыва и под углом граду­сов в десять ползет вверх, упираясь в крутой склон горы. С од­ной стороны стоит деревянный навес, куда складывают вещи пас­сажиров во время дождя, с другой – сложенный из камней домик с антенной на крыше.

Неподалеку, живописно искрясь на солнце, лежат искорежен­ный фюзеляж и переломанные крылья. Лукляне уверяют, что за всю историю существования аэропорта это была единственная авиакатаст­рофа. «К тому же самолет разбился тогда по чистой случайности», – спешат добавить они. Хочешь не хочешь, но появляется мысль, что чистая случайность как раз в том, что здесь разбился один-единственный самолет. Словом, аэропорт в Лукле производит не­забываемое впечатление.

Из Катманду небольшие двухмоторные самолетики добираются сюда минут за сорок. Они вылетают из столицы Непала только по утрам. Во второй половине дня в районе Луклы обычно поднима­ется сильный ветер, сгоняющий в окрестные ущелья обрывки об­лаков, и моросит дождь.

В принципе можно перебрасывать грузы на самолетах до Лук­лы, а уж здесь нанимать носильщиков. Такой вариант обговари­вался при подготовке экспедиции. Чтобы перевезти все грузы, надо было зафрахтовать не меньше десятка рейсов весело раскра­шенных бипланов, вмещающих всего пятнадцать пассажиров. Реши­ли все же не рисковать. Караваны медленно, зато надежно. Само­леты быстро, но ненадежно. Случается, что неделями аэропорт закрыт из-за непогоды.

Небольшую часть снаряжения, необходимого для установки ба­зового лагеря и прохождения ледопада Кхумбу отправили самоле­том вместе с передовой группой в составе пяти человек. Спустя несколько дней в Луклу прилетела основная группа во главе с руководителем экспедиции Евгением Таммом. Отсюда они пошли вверх по самой известной и престижной среди альпинистов тропе, ведущей к подножию Эвереста (8848 м) и соседних восьмитысячни­ков.

Тропа, попетляв среди нескольких десятков крытых дранкой или плоскими каменными плитами домов Луклы, пересекает все селения. Затем, прижимаясь к склонам гор и повторяя их рель­еф, плавно спускается вниз, в ущелье, по дну которого шустро бежит мутноватая Дудх-Коси (Молочная река).

На берегу порожистой реки примостилось маленькое селение Пхакдинг, что в переводе значит «Плоская свинья». Почему «плос­кая» – никто объяснить толком не может. Говорят, что нормаль­ные свиньи здесь действительно когда-то водились. Они давно перевелись, но странное название осталось.

На расстоянии дневного перехода расположено самое круп­ное шерпское селение – Намче-Базар. Последние километры пути – сплошной подъем. Крутому серпантину кажется не будет конца. На­конец на противоположном склоне глубокого ущелья, выглянувше­го из-за очередного поворота, показываются, словно врубленные в бурные скалы, домишки Намче-Базара. Высота 3440 метров.

На узких извилистых улочках столицы страны шерпов в будние дня немноголюдно. Селение преображается по субботам, когда здесь открывается шумная и красочная ярмарка. Со всех сторон "Шерпландии" (так обычно именуют западные альпинисты район Соло Кхумбу) из далеких и близких селений стекаются в Намче-Базар людские ручейки.

Ярмарка начинается рано утром и заканчивается к полудню, когда все собираются в деревянных бараках, заставленных грубо сколоченными столами и стульями. Здесь за кружкой хмельного ри­сового пива обсуждаются последние новости, вспоминают тех, кто ушел с экспедициями в высокие горы, желая им благополучного воз­вращения домой.

Искусные охотники и скотоводы шерпы проявили свои недюжин­ные альпинистские способности в 20-х годах ХХ века, когда европейцы начали наведываться в Непал для разведки возможных подходов к подножию гималайских восьмитысячников. Вскоре шерпы-носильщики, шерпы-восходители стали такой же неотъемлемой частью любой экспедиции, как ледорубы, палатки, веревки, как сами аль­пинисты.

Ни одно серьезное восхождение не обходится без помощи шер­пов. Имена многих из них вписаны в славную, хотя во многом тра­гичную, историю покорения заоблачных вершин. В составе экспедиций разных стран побывали они на большинстве сложнейших гима­лайских пиков. Но многие, очень многие, не вернулись назад.

Тропа ведет дальше, к известному буддийскому монастырю Тхъянбоче, расположенному на высоте 3867 метров. Его конту­ры на длинном гребне хорошо видны из Намче-Базара. Кажется, что до него рукой подать. Но до монастыря часов пять-шесть хо­ду. Все это время справа маячит поразительная по красоте вер­шина Ама-Дабланг (6863 м), похожая на гигантский белоснежный клык. Сначала тропа плавно идет вверх, потом резко падает к горной речушке, перебирается по шаткому мостику на противопо­ложный берег и начинает карабкаться по крутому склону гребня.

После изнурительного 600-метрового подъема тропа, подныр­нув под деревянную арку со скульптурными украшениями, выводит на просторную, неожиданно ровную поляну, где находится монас­тырь. Тхъянбоче не минует ни одна экспедиция, штурмующая Эве­рест со стороны Непала.

Стало традицией жертвовать монастырю перед восхождением. Твердой таксы нет – кто сколько может. Посовещавшись с колле­гами, Евгений Тамм выложил на алтарь 100 долларов. Настоятель более чем удовлетворенный суммой, не мешкая, отправился молить­ся, чтобы восходителям сопутствовала хорошая погода и удача.

Тхъянбоче известен еще как центр обширного горного райо­на, где обнаруживали следы «снежного человека». На поляне пе­ред монастырем он появлялся собственной персоной давно, в 1951 году. Рассказывают, что, увидев приближающихся к нему мона­хов, быстренько скрылся в зарослях рододендронов и был таков. По правде говоря, вовсе не обязательно карабкаться к монасты­рю, чтобы услышать очередную историю о загадочном обитателе Гималаев.

Едва вы оказываетесь в самолете непальской королевской авиакомпании, как невольно вспоминается громогласная сенсация 50-х годов, касающаяся «снежного человека» или попросту йети (так именуют его непальцы). Прямо у трапа смуглолицые стюардес­сы вручают пассажирам красочные проспекты с надписью «Йети сэрвис» и изображением самого виновника сенсации – эдакого сим­патичного волосатого «снежного человечка» в белоснежном перед­нике с уставленным рюмками подносом в мощной лапе.

После посадки в Катманду туристы попадают в цепкие объятия фирмы «Йети трэвел», а поселить вас могут в лучшем отеле сто­лицы «Як энд Йети». Слово «йети» беспрестанно мелькает на рек­ламных щитах, на вывесках гостиниц и ресторанов, убогих забега­ловок и лавчонок, торгующих всякой всячиной. Словом, йети стал двигателем торговли и коммерции в Непале.

Обитает ли в Гималаях легендарный «снежный человек» на самом деле, никто толком не знает. Следы его находили, даже вроде бы не раз видели издалека, но поймать не смогли ни мест­ные жители, ни несколько хорошо оснащенных экспедиций. Как бы там ни было, но шерпы уверяют, что йети существует, ссылаясь на воспоминания стариков о встречах с «ужасным снежным челове­ком» и советуя взглянуть на его останки, хранящиеся в монастыре Пангбоче.

Он расположен в нескольких часах ходьбы от Тхъянбоче. Немного в стороне от основной тропы. Скальп йети хранится в полутемном помещении на втором этаже монастыря. Смотритель с торжественным видом извлек из деревянного ящика на свет божий дорогую реликвию – шлемообразный кусок кожи, покрытый кое-где остатками шерсти.

Когда и как оказался здесь скальп, точно неизвестно. Гово­рят, что не меньше трехсот-четырехсот лет назад. Он не явля­ется предметом поклонения. Но жители окрестных деревень счита­ют, что раз скальп так долго хранился в стенах священного монас­тыря, то расстаться с ним – значит, накликать беду и возмездие духов. Ни за какие деньги, несмотря на множество заманчивых предложений, шерпы не намерены расстаться с останками йети.

Правда, один раз скальп все же покинул стены монастыря. В I960 году первопокоритель Эвереста Эдмунд Хиллари, возглавляв­ший одну из безуспешно искавших легендарного «снежного челове­ка» экспедиций, уговорил монахов отдать ему на время реликвию. Из уважения к не менее легендарному в Гималаях восходителю они согласились при условии, что ее будет денно и ношно сопровождать их представитель.

Так скальп оказался в распоряжении европейских исследова­телей, которые пришли к единодушному и однозначному выводу – подделка. Весьма древняя, но стопроцентная подделка. Шерпов по­добное заключение специалистов вовсе не обескуражило. Скальп, вернувшись в свой деревянный ящик на втором этаже монастыря, по-прежнему оставался и остается поныне ценной реликвией.

Правда, к скальпу относятся без лишних сантиментов. Его можно сфотографировать, потрогать руками, даже, если есть жела­ние, примерить, что не считается грехом. Грех – это когда посе­титель, расписавшись перед уходом в толстенной амбарной книге, забывает оставить несколько рупий в дар монастырю. Тогда ему вежливо, но настойчиво втолковывают, что за осмотр останков «снежного человека» на Пангбоче надо платить.

Выше Пангбоче пейзаж разительно меняется. Живописные леса, заросли рододендронов с белыми, красными, желтыми цветами остаются внизу. На смену им приходят голые каменистые склоны, пок­рытые кое-где островками чахлой, выцветшей под палящим солнцам травы. Дневное светило палит во всю, естественно, днем. Ночью завывает пронизывающий ветер и сыплет снежная крупа.

На скалах вдоль тропы, на огромных, отшлифованных до блес­ка ветрами и дождем, валунах все чаще видна замысловатая вязь буддийских молитв. Природа здесь священна и является предметом религиозного поклонения. Шерпы молятся прямо на открытой мест­ности в «святых» местах, помечая их разноцветными флажками и лентами. Все чаще встречаются вдоль тропы каменные глыбы, на которых выбиты имена на разных языках и две даты: рождения и смерти. Смерти, настигшей восходителей при покорении гималайских вершин.

Высота 4200 метров. В неширокой долине, обрамленной с трех сторон увенчанными снежными шапками пиками и продуваемой наск­возь ледяными ветрами, виднеются строения одного из самых высо­когорных шерпских селений Пхериче. Несколько одноэтажных камен­ных домиков за каменными невысокими оградами вдоль центральной и единственной каменистой улицы – вот и вся Пхериче.

Тропа снова ползет вверх, выводя на небольшой, припорошен­ный ослепительно-белым снегом ледник. У высотных носильщиков-шерпов нет солнцезащитных очков. После трудного перехода они часами сидят на леднике, уткнувшись лицом в пушистый снег. Так шерпы лечатся от снежной слепоты.* Из каравана с основными гру­зами принесли большую коробку с очками. Теперь им будет легче.

Еще несколько часов подъема. Открывается вид на древнее русло знаменитого ледника Кхумбу. Неподалеку, на сравнительно ровной открытой всем ветрам площадке, находится кладбище. Точнее, хранилище душ шерпов, навечно оставшихся на склонах Эве­реста и соседних гималайских исполинов. Тела погибших сжигают­ся, и в честь каждого ставится невысокий каменный столбик. Их немного, чуть больше десятка. По традиции, эти скромные памят­ники устанавливаются лишь тем, кого удалось обнаружить. Имена остальных остаются в памяти друзей и родных.

Высота 5000 метров. Начинается морена* ледника Кхумбу. Здесь примостился, пожалуй, самый высокогорный «отель» в мире под названием «Горак-Шеп». Еще несколько километров пути, и мы добрались наконец до 5300. На этой высоте разбит базовый лагерь, которому суждено на долгие месяцы стать домом родным для участ­ников экспедиции и их верных помощников-шерпов.

Караваны подойдут через несколько дней, но работа по обра­ботке маршрута* и установке промежуточных лагерей идет полным ходом. Первое серьезное препятствие на пути альпинистов, штур­мующих самую высокую гору планеты со стороны Непала, – ледопад Кхумбу, который нередко называют дорогой жизни (Впрочем, иног­да он превращается в «дорогу смерти»).

Через него ведет единственная дорога выше, в Западный цирк, где берет начало мощный ледник Кхумбу. После нескольких кило­метров спокойного течения он внезапно обрывается 600-метровым уступом, поворачивает под прямым углом, снова успокаивается и плавно стекает вниз еще на десяток километров.

Гигантский уступ – это и есть ледопад Кхумбу, долгое время считавшийся непроходимым. Мрачную славу создали ему бесчисленные и не лишенные основания рассказы о трагедиях, разыгравшихся здесь, об экспедициях, не сумевших преодолеть хаотичное нагромож­дение ледяных глыб, о коварстве бездонных трещин, прорезывающих ледопад вдоль и поперек.

Со стороны Кхумбу напоминает бурную горную реку, мгновен­но скованную свирепым морозом. Но ледяная река продолжает мед­ленно (один метр в сутки) стекать вниз. Ледопад постоянно меня­ет свой облик. Проходит какое-то время, и пройденный путь ста­новится непроходимым или слишком опасным. Приходится искать но­вые варианты подъема.

Маршрут разметили красными флажками. Навесили веревочные перила*, через трещины перебросили дюралевые лестницы. Самое опасное место в верхней части Кхумбу: отвесная семидесятиметровая ледовая стена с поперечной трещиной примерно посередине. У ее подножия еще одна трещина, забитая осколками льда. Сверху нависают многотонные голубоватые глыбы, готовые в любой момент обрушиться вниз.

24 марта. Спустя два дня после официального открытия базо­вого лагеря на высоте 6100 метров, чуть выше того места, где начинается ледопад, установлены палатки промежуточного лагеря. В них при необходимости можно переждать непогоду, отдохнуть или оставить часть груза. Дальше путь, размеченный красными марки­ровочными флажками, идет через белоснежное плато Западного цир­ка (Долина Безмолвия). Его гигантская чаша, окруженная горными хребтами, перерезана кое-где зловещего вида трещинами. Более мелкие скрыты под тонким слоем снега.

Слева видны склоны Западного гребня Эвереста, справа – Нупцзе, посередине маячит четвертый восьмитысячник планеты Лхоцзе. Далее маршрут уходит под склоны Нупцзе, украшенные оже­рельями голубоватых ледников. Несколько километров пути, и от­крывается панорама Эвереста. Теперь он виден весь, снизу довер­ху. Вот он, двухкилометровый контрфорс* юго-западной стены, счи­тающийся абсолютно непроходимым.

25 марта. У подножия стены на высоте 6500 метров разбит лагерь I. Здесь начинаются многие маршруты на Эверест и Лхоцзе. Вокруг огромное количество мусора, оставленного предыдущи­ми экспедициями. Постепенно он стекает вместе со снегом и льдом в район базового лагеря и еще ниже. Загрязнение Гималаев стано­вится угрожающим. Если дальше так пойдет дело, то во вполне обозримом будущем у подножия популярных восьмитысячников скопят­ся горы пустых консервных банок, картонных коробок, бутылок, бумаги и прочего хлама.

Идет заброска грузов в первый лагерь. Самое сложное место – ледопад Кхумбу. Из базового лагеря он выглядит небольшим, но его прохождение выматывает до предела. Основная часть работы ложится на плечи шерпов. Со стороны кажется, что кто-то развесил многоцветные гирлянды по всему ледопаду – это носильщики подни­маются вверх по тонким ниточкам веревочных перил. Они хорошо ак­климатизированы и без видимых усилий проходят весь путь до пер­вого лагеря.

Шерпы одеты кто во что горазд. На них разномастная форма с названиями разных стран и альпинистских клубов. Выдача высоко­горным носильщикам формы и снаряжения – обязательное условие любого контракта. Поскольку за год многие из них участвуют в работе нескольких экспедиций, скапливается излишек амуниции, ко­торый можно с выгодой продать. Что шерпы и делают, пополняя скудный бюджет своих многодетных семей.

У всех членов экспедиции сложились самые дружественные от­ношения с шерпами. Этими доброжелательными и уравновешенными, верными и исполнительными, удивительно сильными и выносливыми людьми. Если бы проводились соревнования по переноске грузов в горах, им, без сомнения, не было бы равных. Другое дело, что большинство шерпов плохо владеют техникой (никто ведь не обуча­ет их премудростям скалолазания) прохождения сложных скальных участков, которыми изобилует будущий маршрут. Полной уверенно­сти, что они осилят его нет. Впрочем, будущее покажет.

А пока многосложный механизм экспедиции набирает обороты. Снизу подошли караваны с грузами. Потребовалось несколько дней, чтобы разобрать и рассортировать их. Получив заработанные рупии, носильщики ушли вниз. У подножия Горы остались лишь те, кому предстояло несколько месяцев жить бок о бок друг с другом, рабо­тая ради общей цели – победы над Эверестом. Победы, которая всег­да достигается дорогой ценой.

В ночь на 26 марта Эверест впервые показал свой крутой нрав. Неожиданно поднялся сильный ветер, норовя сдуть установ­ленную в лагере I вместительную палатку «Зима». Порывы усили­вались. Лопнули несколько оттяжек. С трудом связали их. Не по­могло. Ураган начал прямо-таки вырывать из снега колья, к ко­торым крепились оттяжки. Решили повалить палатку, пока ее не разорвало в клочья.

К утру стало вроде бы поспокойнее. Когда попытались снова установить «Зиму», увидели внушительных размеров дыру, все же прорванную ночью ураганом. Сквозь нее ветер, словно мощнейший пылесос, высасывал из палатки все подряд и деловито гнал добы­чу по Долине Безмолвия. Пришлось одному из альпинистов прикрыть амбразуру телом, чтобы «Зима» вовсе не опустела. Поблизости нашли ботинки, но вот пуховка* исчезла. Ее случайно обнаружили несколько дней спустя в глубокой трещине метрах в двухстах от лагеря.

Тем временем внизу продолжалась работа по сортировке экс­педиционных грузов. Жизнь базового лагеря входила в размерен­ное русло, регламентированное распорядком дня. Точнее, временем приема пищи: 6.00 – завтрак для альпинистов, уходящих на марш­рут, 9.00 – завтрак, 12.00 – второй завтрак, 14.00 – обед, 19.00 – ужин. Большинство членов экспедиции еще плохо акклима­тизировались. Всех донимали головные боли и сухой мучительный кашель.

Впрочем, естественные и неизбежные для акклиматизационного периода неприятные ощущения нисколько не влияли на творческую потенцию экспедиционных юмористов. В базовом лагере появились названия площадей и улиц, даже тупиков. Палатки украсили надпи­си, свидетельствующие об их принадлежности тому или иному вос­ходителю. «Хижина дяди Тамма» принадлежит, как нетрудно дога­даться, руководителю экспедиции.


Евгений Тамм[1] 55 лет. Любовь к альпинизму при­вил ему отец – известнейший советский физик, лауреат Нобелевской премии академик Игорь Тамм, всегда проводивший отпуск в горах и бравший сына с собой. В две­надцать лет Тамм-младший уверенно стоял на горных лыжах и совершал несложные восхождения. Его первая верши­на – Сунахет на Кавказе.

По стопам отца пошел и в выборе профессии. С той лишь разницей, что занимается не теоретической физи­кой, а экспериментальной. Евгений Тамм – доктор физи­ко-математических наук. Руководит сектором Физическо­го института имени П.Н. Лебедева Академии наук СССР. Все свободное время отдает горам. Заместитель председателя Федерации альпинизма СССР, неоднократный участник и руководитель экспедиций на семитысячники Памира и Тянь-Шаня. Совершил первопрохождения* по новым маршрутам на пик Коммунизма, на Хан-Тенгри с севера, на пик 26 Бакинских комиссаров.

Его сын Никита и дочь Марина, хотя разделяют любовь отца к горам (чисто теоретически), сами не ста­ли восходителями (на практике). Теперь вся надежда, как полагает Евгений Тамм, на внуков, которые, воз­можно, не дадут угаснуть семейной альпинистской традиции.


Кстати говоря, в этом плане гораздо лучше обстоят дела у старшего тренера экспедиции Анатолия Овчинникова и тренера Бориса Романова. Они живут на окраине базового лагеря, в со­седних палатках. В том месте, которое с легкой руки экспеди­ционных острословов получило неофициальное, но весьма едкое название – «Тренерский тупик».


Анатолий Овчинников. 55 лет. Альпинизмом увлек­ся на первом курсе Московского высшего технического училища имени Н.Э.Баумана, где и сегодня продолжает заниматься научно-педагогической деятельностью. Про­фессор, доктор технических наук.

Один из самых известных советских восходителей. Обладатель почетного звания «Снежный барс», присуж­даемого за покорение всех четырех семитысячников страны. Член Федерации альпинизма СССР, начальник учебной части Международного альпинистского лагеря «Памир». Неоднократный чемпион Советского Союза в классе высотных восхождений. Бывал в горных районах Англии и Японии, проходил сложнейшие скальные марш­руты на Эгюй-ди-Миди и Экрен во французских Альпах.

Его сын Владимир, дочери Анна и Евгения давно и с удовольствием занимаются альпинизмом, хотя не достигли громких успехов. Анатолия Овчинникова это вовсе не расстраивает. Куда важнее, что в горах, по его мнению, можно по-настоящему отдохнуть и от­влечься от круговерти современной жизни. К тому же там намного чаще, чем на уровне моря, можно встре­тить искренних и надежных друзей.


Борис Романов придерживается такого же мнения. Тем более что со своей женой Татьяной познакомил­ся на спортивных сборах в горах. Их старший сын Сергей и дочь Светлана уже достигли значительных успехов на горных маршрутах, а десятилетний Дима по­лон решимости стать достойным представителем этой дружной альпинистской семьи.

Спортивная биография главы семьи началась с по­корения пика Николаева на Кавказе. Потом были более сложные вершины и маршруты к ним. Он многократный участник и руководитель высотных экспедиций на семитысячники Советского Союза. Один из авторитетнейших специалистов, председатель Федерации альпинизма СССР. Покорял легендарные Пти-Дрю и Эгюй-ди-Миди в Альпах.

54-летний Борис Романов, кандидат медицинских наук, возглавляет кафедру физического воспитания I Московского медицинского института имени И.М. Сеченова. В свободное от работы и гор время любит по­охотиться или порыбачить с сыновьями.


Мы познакомились с представителями, так сказать, «мозго­вого центра» экспедиции. Теперь разберемся, что предусматривал разработанный ими тактический план штурма Эвереста.

Итак, каждая из спортивных групп должна совершить по три выхода на Гору, совмещая акклиматизацию с обработкой маршрута, организацией промежуточных лагерей и заброской в них необходи­мого снаряжения. Акклиматизация предусматривает чередование последовательных подъемов на высоты 6500, 7500 и 8500 метров с 4–6-дневным отдыхом в базовом лагере.

В каждом выходе достижение указанных высот должно произво­диться несколько раз, поскольку каждый восходитель будет неод­нократно проходить один и тот же отрезок маршрута, занося выше необходимое снаряжение, кислород, питание, горючее. Чтобы луч­ше ориентироваться в том, что происходит на склонах Горы, кто какую работу выполняет, познакомимся с составами спортивных команд.

Команда №I: Эдуард Мысловский (руководитель), Николай Черный, Владимир Балыбердин, Владимир Шопин. Команда №2: Валентин Иванов (руководитель), Сергей Ефимов, Михаил Туркевич, Сергей Бершов. Команда №3: Ерванд Ильинский (руководитель), Сергей Чепчев, Казбек Валиев, Валерий Хрищатый. В составе экс­педиции есть и еще одна команда, созданная незадолго до отъез­да в Непал.

Не особенно полагаясь на помощь высотных носильщиков-шер­пов на сложнейшем маршруте по контрфорсу юго-западной стены, было решено для подстраховки усилить спортивный состав экспедиции еще одной вспомогательной группой. Первоначально предполагалось, что она окажет помощь в организации промежуточных лагерей и заброске туда грузов, а ее восхождение планировалось лишь при благоприятных стечениях обстоятельств.

Позже, уже в Гималаях, тренерский совет отменил деление спортивного состава экспедиции на основных и вспомогательных. Все стали равны перед вершиной. Все получили равные шансы на штурм Эвереста. В команду №4 входило пятеро альпинистов: Вя­чеслав Онищенко (руководитель), Валерий Хомутов, Владимир Пуч­ков, Алексей Москальцов, Юрий Голодов,

28 марта. Сергей Бершов забивает первый крюк в скалы – по­ложено начало прохождению нового пути на Эверест. От лагеря I сюда около часа хода. Маршрут начинается метрах в пятистах от кулуара Бонингтона*. После ледового конуса тянется пояс се­рых гранитов. Скалы 3–4 категории трудности, прочные и надеж­ные. Провешены первые десять веревок (каждая по 45 метров), еще шесть. Группа Иванова обработала маршрут до отметки 7000 метров.

Ее сменила группа Онищенко. (Правда, на маршруте работали двое. Остальные организовали промежуточную ночевку между лагерем и будущим вторым). Скалы разной сложности. Встре­чаются очень сложные участки. Высота постоянно напоминает о се­бе головными болями, мучительным кашлем, недомоганием. Погода тоже не балует: снегопады, сильные ветра. Навешено еще шесть ве­ревок, но удобного для лагеря места не найдено. Группа ушла вниз.

Закончился первый из трех предварительных выходов на Гору. По плану к концу марта надо было установить лагерь II и занести в него снаряжение, кислород, питание. Выполнить задачу не уда­лось. Забегая вперед, заметим, что незначительное на первый взгляд отклонение от графика переросло постепенно в серьезную проб­лему. Но тогда казалось, что удастся без особого напряжения на­верстать упущенное во время очередного выхода на маршрут.

Второй круг, как и первый, начинала группа Мысловского. Отдохнув несколько дней, они вместе с Анатолием Овчинниковым вышли из базового лагеря. Прохождение ледопада с тяжелыми рюкза­ками далось нелегко, хотя стараниями «начальника Кхумбу» Леони­да Трощиненко путь поддерживался в отличном состоянии.


Леонид Трощиненко. 36 лет. Альпинизмом увлек­ся, когда был студентом Механического института в Ленинграде. Не бросил горы и потом, когда работал на кафедре прикладной математики Ленинградского универси­тета. За его плечами много сложных восхождений на семитысячники страны, не раз руководил высотными экспедициями.

Заветная мечта – Эверест. Ради него Леонид отло­жил на несколько лет серьезные занятия наукой, цели­ком отдавшись подготовке к штурму. Мечта, казалось, воплощалась в жизнь, его зачислили в основной спортив­ный состав. Радужные надежды рухнули неожиданно и окон­чательно. Незадолго до отъезда в Непал, после послед­него медицинского обследования, врачи дали категори­ческое заключение: работать на больших высотах не мо­жет. Отстоять Трощиненко не удалось.

Больше других, пожалуй, переживал его девятилет­ний сын, уверенный, что с папой поступили несправед­ливо и неблагородно. Как бы там ни было, но Трощинен­ко поехал в Гималаи, но не в составе спортивной группы, а заместителем руководителя экспедиции по хозяй­ственным вопросам. Позже он принял на себя еще одну не менее хлопотную обязанность по поддержанию безо­пасности пути через ледопад Кхумбу.


Преодолев ледопад, группа Мысловского долго и медленно пересекала Долину Безмолвия. Сказывалась недостаточная аккли­матизация. Каждый шаг простого пути давался с трудом. К вечеру добрались наконец до первого лагеря. Переночевали и отправи­лись выше. Впереди шли Балыбердин и Шопин, обрабатывая маршрут.

Овчинников, Мысловский и Черный по навешенным перильным веревкам карабкались по отвесным скалам с тяжеленными двадца­тикилограммовыми рюкзаками, неся необходимое для установки вто­рого лагеря снаряжение. За день передовая двойка прошла вверх несколько веревок, но удобного места не нашла. Балыбердин, Шопин и Овчинников спустились ночевать в первый лагерь. Мысловский и Черный решили провести ночь в поставленной ими палатке примерно на 7000.

1 апреля. Мелкие камешки, сдуваемые ветром, барабанят по крыше временного пристанища Мысловского и Черного. Не обош­лось без первоапрельской «шутки» Эвереста. Внушительных разме­ров камень, сорвавшийся невесть с какой высоты, пробивает па­латку, а заодно флягу Мысловского, лежавшую на дне. (В базовом лагере шутили в этот день более гуманно. Кто-то с утра вывесил на кают-компании объявление о том, что сегодня санитарный день, а ближайший пункт питания находится в нескольких километрах от лагеря, на высоте 8848 метров).

Инцидент с камнем заставил поторопиться. Взяв грузы, пошли вверх за Балыбердиным и Шопиным, ушедшими снова вперед на обработку маршрута. Наконец в конце 28-й веревки передовая двойка нашла место для установки лагеря II. Снизу подошли Мысловский и Черный с необходимым снаряжением. Подготовить площадки на двух гребешках, разделенных кулуаром, оказалось непросто.

Если дальняя далась относительно легко, то на ближнюю затратили много сил. Она маленькая с торчащим посередине кам­нем. Разбить его молотком не удалось. Попробовали увеличить раз­меры площадки с помощью мелкой рыболовной сетки. Закрепили ее на крючьях. Попробовали набить камнями, но получилось ненадеж­но.

Поставили палатку на более удобной дальней площадке. В ней остались ночевать Балыбердин и Шопин. Лагерь II на 7350 начал свое существование. Остальные ушли вниз. На следующий день двойка установила вторую палатку, все же набив камнями рыболовную сетку. Камень, что не удалось разбить молотком, вы­пирал сквозь пол палатки. На нем устроили импровизированный стол.

Выше второго лагеря предстояло пробиваться группе Ерванда Ильинского. (Впрочем, самого руководителя не было среди вос­ходителей. Сопровождая караван носильщиков, Ерванд пришел в ба­зовый лагерь одним из последних и не успел как следует аккли­матизироваться. Его место в четверке занял шерпа Наванг). За два дня напряженной работы на отвесных скалах четверка навеси­ла 17 веревок.

До гребня, на котором предполагалось разбить третий ла­герь, оставалось не больше 2–3 веревок. Их-то у восходителей не было. Завесив грузы в конце пройденного маршрута, они от­правились вниз. По пути встретили группу Онищенко. Ей предстоя­ло навесить оставшиеся веревки и поставить лагерь Ш.

8 апреля. В базовый лагерь передано тревожное сообщение: заболел Слава Онищенко. Горная болезнь в опасной форме. Ему настолько плохо, что он не смог поговорить по рации с руководи­телем экспедиции.


45-летний Вячеслав Онищенко опытный восходи­тель. Семь раз поднимался на семитысячники Советско­го Союза. Неоднократный чемпион страны. Успешно поко­рял альпийские знаменитости – Гран-Капуцин, Пти-Дрю (прошел четыре маршрута: из них три высшей, шестой категории трудности), Гран-Жорас (вместе с легендарным скалолазом Михаилом Хергиани проложил новый путь к вершине, носящий с тех пор назва­ние «Русский вариант»). Он единственный из спортивной группы экспедиции имеет звание заслуженного мастера спорта СССР.

В альпинизм пришел случайно. В институтские го­ды серьезно занимался лыжами и как-то поехал на спортивные сборы на Кавказ. Там встретил Бориса Ро­манова, руководившего тогда альпинистской секцией института, который предложил попробовать себя на горных маршрутах. Слава попробовал. Понравилось и получилось.

Вскоре Онищенко покорил первую в своей жизни вершину Софруджу на Кавказе. Как дальше развивалась его спортивная карьера, вы знаете. Его жена Юлия тоже увлекается альпинизмом. Дочь Надя и сын Петя большую часть летних каникул проводят вместе с ро­дителями в горах, обещая со временем стать опытными восходителями.


Спортивный врач по профессии, Онищенко тогда, наверное, лучше, чем кто-либо другой, понимал сложность ситуации. Он по­чувствовал, что заболевает, день назад. Попытался пересилить болезнь. (Раньше это ему иногда удавалось). Не получилось.

Теперь «горняшка»* зашла слишком далеко. Слава прекрасно понимал и то, что на отвесных скалах помочь ему практически не­возможно. До базового лагеря два километра сложнейшего спуска. Если не сумеет идти самостоятельно, спасательные работы сорвут все планы экспедиции. Надо спускаться. Чего бы это ни стоило.

Почти без сознания, постоянно дыша кислородом, Онищенко шел вниз в сопровождении товарищей по группе. Спуск потребовал от него, наверное, больше сил и мужества, чем все предыдущие восхождения вместе взятые. Наконец миновали скальный участок маршрута и спустились на ледовый склон.

Из первого лагеря навстречу вышла группа Мысловского. Шопин и Балыбердин попробовали нести поочередно Онищенко. Не по­лучилось. Слишком тяжело на такой высоте. Слава продолжал спус­каться медленно, но самостоятельно. Вечером спустились к лаге­рю и провели там неспокойную ночь. На следующий день, поддержи­ваемый с двух сторон товарищами и дыша кислородом, Онищенко преодолел не сложный, но долгий путь по Долине Безмолвия.

«Базовый лагерь знал, что мы спускаемся, – вспоминает Вячеслав, – и вскоре на леднике нас встретили Сергей Бершов, Ми­хаил Туркевич, Борис Романов, врач Свет Орловский, «начальник ледопада» Леонид Трощиненко. Все они шли навстречу, чтобы по­мочь мне спуститься. Я был благодарен им, хотя там, на ледни­ке, у меня не было сил поблагодарить ребят. Я сделал это потом, несколько дней спустя».

Своими ногами Онищенко все же дошел до базового лагеря. Дошел в полном смысле на пределе человеческих возможностей. Приведем в подтверждение некоторые выдержки из медицинского жур­нала Орловского: «Общее состояние очень тяжелое. На вопросы отвечает с трудом. Сознание затемнено... Артериальное давление 50/0. При осмотре засыпает... Заключение: горная болезнь с на­рушением периферического и мозгового кровообращения».

Больного перенесли в кают-компанию, положили на раскладуш­ку, поставленную прямо на стол, чтобы доктору было легче прис­пособить капельницу. Все готовы помочь, понимая напряженность ситуации. Орловский отдает четкие распоряжения: «Зажечь две керосиновые лампы! Убрать со стола, унести посуду! Двум помощни­кам чисто вымыть руки! Полиэтиленовый пакет с кровозаменяющим раствором держать за пазухой, чтобы согреть!»

За несколько часов в локтевую вену Онищенко введено 1000 мл сильнодействующих средств и растворов. К утру состоя­ние значительно улучшилось. Руки стали теплыми. Артериальное давление 110/60. Сознание прояснилось. Его жизнь вне опасности, но для полного восстановления нужно больше кислорода.

Трое шерпов понесли Онищенко на станке из базового лагеря вниз. Своего самого талантливого и титулованного ученика, которому так не повезло на сей раз, сопровождал Борис Романов. Вскоре Слава смог идти самостоятельно.

Некоторое время спустя Онищенко вернулся в базовый лагерь с робкой надеждой продолжить восхождение. Доктор категорически заявил, что это исключено. Первый участник группы восходителей, отбираемой столь долго и тщательно, выбыл окончательно. Будет ли кто еще?!



Вторая глава

ПЕШКОМ В КОСМОС


Ученые сравнивают экспедиции на восьмитысячники планеты с выходом человека в открытый космос. Покорение Эвереста, как и освоение космического пространства, – это действительно одно из самых опасных и трудных предприятий, требующих полной, точнее, предельной мобилизации всех духовных и физических сил человека. Готовятся к подобным предприятиям долго, тщательно и разносторонне.

В подготовке первой советской экспедиции на самую высокую гору планеты принимали участие специалисты разных профилей – медики и физиологи, психологи и модельеры спортивной одежды, конструкторы альпинистского снаряжения, диетологи и многие, многие другие. Опытные образцы снаряжения, кислородного обору­дования, высокогорного питания изготовлялись на десятках пред­приятий Советского Союза.

Особенно тщательно проводился отбор в гималайскую сбор­ную. Ведь никогда прежде ни один из советских альпинистов не поднимался выше 7495 метров (таков «рост» пика Коммунизма – высочайшей вершины страны). У тренеров и медиков не было опыта отбора и подготовки спортсменов, готовящихся к выходу за пре­делы «мертвой», восьмикилометровой зоны.

Естественный риск при нахождении (более того, тяжелой физической работе) на подобной «космической» высоте надо было свести до минимума, выбрав из лучших горовосходителей страны наиболее выносливых и подготовленных спортсменов. Начиная с предварительного отбора кандидатов, подготовка экспедиции за­няла три года. Из тридцати с лишним тысяч спортсменов, входя­щих в Федерацию альпинизма СССР, тренерскому совету предстояло отобрать лишь шестнадцать.

В состав тренерского совета, кроме Евгения Тамма, Анато­лия Овчинникова и Бориса Романова, вошли три «играющих трене­ра», зачисленные в состав экспедиции вне конкурса. Многоопыт­ные Эдуард Мысловский, Валентин Иванов и Ерванд Ильинский должны были возглавить в Гималаях штурмовые группы. Впрочем, до Ги­малаев тогда еще было очень далеко.

Итак, весной 1979 года Федерация альпинизма СССР разосла­ла во все свои республиканские отделения письма с просьбой ре­комендовать наиболее опытных и подготовленных спортсменов, от­вечающих следующим основным требованиям. Спортивное звание не ниже кандидата в мастера спорта. Каждый из претендентов должен иметь не менее двух восхождений в сезоны 1977–1978 годов на вершины не ниже 6900 метров, одно из них – высшей категории труд­ности. Учитывались также первопрохождения и призовые места в чемпионатах страны. Предпочтение отдавалось сложившимся и схоженным связкам.

Из ста пятидесяти предложенных кандидатур тренерский со­вет остановился на шестидесяти. Этим лучшим восходителям страны предстояло побывать на нескольких тренировочных сборах в горах и пройти тщательное медицинское обследование. В свободное вре­мя они должны были тренироваться по индивидуальным планам.

«Всю неделю тренируюсь, – писал зимой 1980 года в дневни­ке ленинградец Владимир Шопин, – в понедельник и пятницу – кросс и баня. В остальные пять дней с утра – кросс, вечером после работы – гимнастическая тренировка в зале, но перед за­лом снова пробежка. По средам, субботам и воскресеньям – трид­цатикилометровый лыжный бег под Ленинградом».

Зимой 1980 года состоялся первый спортивный сбор на Кав­казе. На него пригласили, правда, лишь двадцать из шестидесяти кандидатов, в основном молодых, неизвестных тренерскому сове­ту альпинистов. Интенсивные занятия по общефизической подготов­ке закончились восхождением на Эльбрус. После жесткого отбора отсеялись первые десять человек.

В конце лета того же года был проведен второй сбор на Памире, более представительный, но непродолжительный и без слож­ных восхождений. (Он проходил после окончания летнего сезона, в течение которого кандидаты в составе своих клубных команд должны были совершить не менее трех восхождений на семитысячники). Альпинисты показывали свое мастерство на скальных и ледо­вых участках, работая в связках-двойках, проходили испытания на ловкость и выносливость.

Каждый, к примеру, преодолевал горный маршрут с шестисот­метровым перепадом высоты с выходом на гребень пика Петровского в районе международного альпинистского лагеря «Памир». Бе­гом, лавируя среди обломков каменных глыб, спортсмены поднима­лись с отметки 3600 до 4200 метров. Наверху их поджидали трене­ры и врачи, фиксировавшие время прохождения дистанции, частоту дыхания, кровяное давление и пульс.

После окончания сбора тренерский совет приступил к отбору кандидатов. Учитывались опыт альпинистов, уровень технической и тактической подготовки, морально-волевые качества и коммуни­кабельность.

Причем во внимание принимался и результат так называемо­го «гамбургского счета»*. Каждый из кандидатов расставлял по ранжиру своих товарищей, учитывая не только чисто спортивные достижения, но и их характер, совместимость, авторитет в кол­лективе. (Кстати, один весьма опытный и именитый восходитель был забаллотирован и потерял шансы попасть в команду).

Все показатели оценивались в баллах. Чем выше результат, тем больше баллов. Они снимались лишь в одном случае – воз­раст: до 42 лет – минус 1, до 44 – минус 2, свыше 45 лет – ми­нус 3 балла. После сборов осталось 26 кандидатов. Подведением итогов предварительного конкурса восходителей для участия в гималайской экспедиции закончился первый этап подготовки.

Второй этап предусматривал повышение общефизических данных альпинистов и их тщательное медицинское обследование, опробо­вание кислородного оборудования и прочего снаряжения, средств радиосвязи и рационов питания. Особое внимание уделялось изуче­нию гималайской тактики на сборах в горных районах страны и разработке детального плана восхождения на Эверест с учетом сложности тогда уже выбранного и согласованного с властями Не­пала маршрута по контрфорсу юго-западной стены.

Того самого не пройденного еще никем маршрута, который вызвал недоумение и одновременно изумление чиновников Министер­ства туризма Непала, когда они утверждали окончательную заяв­ку на восхождение. Еще бы. Советская экспедиция впервые соби­ралась в Гималаи. И сразу же на Эверест, причем по сложнейше­му пути. Кстати, этот вариант был выбран далеко не сразу.

После получения разрешения на штурм Эвереста в 1979 году, вопрос о выборе будущего маршрута оказался в центре жаркой дискуссии. Одни специалисты отстаивали классический вариант пути к вершине (через Южное седло по юго-восточному гребню), впервые пройденный Хиллари и Тенцингом, а за ними многими де­сятками восходителей. Их основной аргумент – советские альпинис­ты пойдут впервые за восьмитысячную высоту, так что на первый случай изобретать лишние сложности нет необходимости.

Руководители экспедиции, напротив, отстаивали нехоженый маршрут, причем более сложный, чем все, пройденные ранее. По их убеждению, этот путь должен соответствовать уровню развития советского альпинизма и возможность его преодоления должна быть очевидной. Этим условиям отвечали два предложенных ими варианта восхождения: по контрфорсу южного склона с выходом на юго-вос­точный гребень или по контрфорсу юго-западного склона с выходом на западный гребень. После долгих дебатов чаша весов склонилась в пользу будущих гималайцев.

В апреле 1980 года Тамм, Овчинников, Романов, Мысловский и Ильинский отправились в Непал, чтобы остановиться на одном из предложенных вариантов. Трое из них добрались до высоты 6400, откуда тщательно рассмотрели и сфотографировали южные склоны Эвереста. Снова собравшись впятером, по готовым фотогра­фиям, сделанным в разном масштабе, единодушно выбрали маршрут по контрфорсу юго-западной стены с выходом на западный предвер­шинный гребень.

По мнению Евгения Тамма, это хотя и очень сложный, но, ве­роятно, последний «логичный маршрут» на Эверест. Другими слова­ми, этот трудный путь без искусственных усложнений представлял кратчайшую дорогу к вершине. Итак, все необходимые данные для разработки тактики штурма были собраны и уточнены. Подготовка экспедиции вступила в наиболее ответственную фазу.

Осенью 1980 года кандидаты собрались в Москве и оказались в полном распоряжении медиков. В основу комплексного обследо­вания, возглавлявшегося учеными Института медико-биологических проблем, была положена система медицинского освидетельствования космонавтов-исследователей. С учетом, естественно, специфики высотного альпинизма, требующего от восходителя полной мобили­зации резервных возможностей организма в экстремальных услови­ях высокогорья.

«Когда человек исчерпал свои физические силы, – писал в одной из своих книг известный английский восходитель Уилфрид Нойс, – единственное, на что он может рассчитывать – это его дух. Но я полагаю, что ему никогда не будет предела. Никакими физическими исследованиями нельзя точно установить, на что спо­собен человек, как восходитель. Запас силы духа, личность чело­века, взаимозависимость людей – все это не поддается измерению ни одним из существующих тестов». Таково авторитетное мнение опытного альпиниста.

Теперь обратимся к научным данным по этому поводу. Резерв­ные возможности любого здорового человека велики. При повсе­дневной работе мы затрачиваем лишь треть своих потенциальных сил. Даже в экстраординарных, в том числе опасных для жизни ситуациях человек, прилагая сверхволевые усилия, мобилизует се­бя всего-навсего на 65%. Таковы научно подтвержденные данные.

Что касается тренированных спортсменов, то их резервные возможности (точнее, умение в нужное время их мобилизовать) по­истине огромны. Огромны, но не безграничны. Именно в истории покорения Эвереста можно найти множество примеров, когда восхо­дители гибли из-за полного истощения физических и духовных сил.

У. Нойс, вероятно, прав – нет и не может быть прибора, измеряющего силу духа восходителя. Но определить с достаточ­ной достоверностью его физические возможности можно и необхо­димо при подготовке высотной экспедиции. Основной враг альпи­нистов – кислородная недостаточность. Специалисты подразделяют высокогорье на несколько зон, в границах которых в человечес­ком организме происходят те или иные, к сожалению, сплошь от­рицательные изменения.

До 5400 метров простирается так называемая зона акклима­тизации, где полноценный отдых и питание полностью восстанавливают силы. 6000–7000 метров – зона адаптации, где полностью восстановить силы еще возможно, но лишь на короткое время. 7000–8000 метров – зона частичной адаптации, где альпинисты мо­гут находиться весьма непродолжительное время. Пребывание на этих высотах необходимо чередовать со спусками вниз для восстановления сил.

Наконец зону выше восьмикилометровой отметки зловеще, но справедливо называют летальной или «зоной смерти». Лишь 3–4 дня могут пробыть здесь восходители. Ни отдых, ни калорийное питание уже не помогают. Организм человека работает как бы «в долг» до полного исчерпания внутренних резервов. Исследова­ния устойчивости к кислородному голоданию кандидатов на штурм Эвереста проводились в барокамере.

Каждого из альпинистов, обвешанного десятками датчиков, помещали в барокамеру и быстро разряжали атмосферу внутри, как бы «поднимая» его на большие высоты. Попутно проверялась реакция спортсмена (неожиданно начинала мигать лампочка, которую он должен был быстро потушить) и ясность сознания (через микрофон задавались простейшие арифметические задачи на сложение, которые с каждым «набранным» километром становилось все труд­нее решать).

На протяжении всего «подъема» датчики передавали информа­цию о функционировании важнейших систем организма спортсмена. Конечно, подобные исследования не в полной мере имитировали ус­ловия восхождения на Эверест, где альпинистам предстояло посте­пенно, очень медленно набирать высоту. Тем не менее удалось установить «высотный потолок» каждого из кандидатов в гималай­скую сборную, выявить, как они перенесут острый недостаток живи­тельного газа в экстремальных ситуациях. (К примеру, при полном истощении баллона или внезапном отказе кислородной аппаратуры).

Более половины альпинистов смогли достичь в барокамере «высоты» десять тысяч метров, причем трое пробыли на ней до десяти минут. Своеобразный рекорд установил Юрий Голодов. Он «поднялся» до одиннадцати тысяч метров, правда, всего через де­сять секунд ему пришлось дать кислородную маску. На подобных высотах происходит полное «обескислороживание» организма. С каждым вздохом кислорода поступает в организм меньше, чем по­кидает его.

Примерно то же самое происходит, если человек дышит инерт­ным газом. Азотом, например. Поэтому азот также применялся при выяснении сопротивляемости организма спортсменов к кислород­ной недостаточности. Оказалось, что содержание кислорода в вы­дыхаемом воздухе всего за одну-полторы минуты снижается в семь раз.

Не менее изощренные исследования проводились для выясне­ния уровня работоспособности кандидатов в гималайскую сборную. Он определялся с помощью тестов с дозированными нагрузками на бегущей дорожке, установленной под углом в 15 градусов, по которой спортсмены «пробегали» значительные дистанции с тяже­лым рюкзаком за плечами.

Выносливость альпинистов в условиях высокогорья проверя­лась также на велоэргометре. Для дыхания использовалась газо­вая смесь с пониженным (до 9,5–10%) содержанием кислорода, что позволяло имитировать высоту будущего базового лагеря (5300 метров). Проводилось множество других тестов и исследова­ний, призванных спрогнозировать реакцию важнейших органов человека на экстремальные условия высотного восхождения. В частно­сти, так называемые холодовые пробы.

Враг номер два альпинистов, штурмующих Эверест, – сильные морозы при ураганном ветре, от которых часто не спасает самая лучшая экипировка. Пожалуй, участники ни одной из многочислен­ных экспедиций, работавших на склонах самой высокой горы пла­неты, не обходятся без легких или серьезных обморожений. Для прогнозирования устойчивости к холоду проводились, к примеру, такие весьма прозаические исследования.

Стопы и кисти рук на несколько минут помещали в емкости, наполненные тающим льдом или водой с температурой плюс четыре градуса. Холодовые пробы показали, что у альпинистов более низ­кая температура тела и кожи конечностей. (Любопытно, что Джон Хант, руководивший первой успешной экспедицией англичан на Эверест, определял наиболее опытных и подготовленных участников по рукопожатию. На вершину он посылал в первую очередь тex, у кого руки холоднее).

Однако, как выяснилось, более низкая температура тела альпинистов вовсе не свидетельствует о повышенной холодовой устойчивости. Больше того, у некоторых обнаружилась даже нес­колько повышенная реакция, скорее всего вследствие перенесенных раньше отморожений. Так что медикам пришлось выдавать со­ответствующие заключения не столько по холодовой устойчивости восходителей, сколько по их экипировке, призванной защищать от лютых морозов и неистовых ветров.

Кстати говоря, ни в одном другом виде спорта нет такого обилия и разнообразия индивидуальных средств защиты. Теплая одежда и специальная обувь, очки с темными фильтрами и спаль­ные мешки, кислородные аппараты и снегозащитные гетры, палатки и шлемы, ветрозащитные куртки и многие, многие другие атрибу­ты необходимы альпинистам-высотникам.

Будущие гималайцы, надев кислородные аппараты, пуховые костюмы и двойные высотные ботинки, прихватив с собой спальни­ки и книги (чтобы не скучать), отправлялись в термобарокамеру. Они проводили там сутки, проверяя себя и свою амуницию при тем­пературе минус сорок градусов с ветром. Выяснилось, что одежда отвечала всем требованиям, но вот обувь пришлось утеплить.

На всевозможных испытательных стендах держали экзамен на прочность многие опытные образцы снаряжения. В аэродинамичес­кой трубе продувались со скоростью более 200 км/час высокогор­ные палатки, изготовленные из легких и прочных парашютных тка­ней.

Пояса-лебедки, призванные страховать альпинистов на отвес­ных участках маршрута во время испытания на разрывной машине выдерживали нагрузки свыше трех тонн. Легкий и удобный полуторакилограммовый рюкзак, вмещающий более сорока килограммов гру­за, успешно «пережил» минус сорок градусов. Словом, восходители и их снаряжение проходили самый тщательный и разносторонний контроль.

О подготовке альпинистов к штурму Эвереста снимался фильм. Вездесущие документалисты, конечно же, не упустили возможности запечатлеть на пленке испытания в барокамере, на велоэргометре, в термобарокамере. Они снимали финиш марш-броска в гору, прочие мыслимые и немыслимые «издевательства» медиков и трене­ров над будущими гималайцами. После просмотра фильма восходите­ли, взглянув впервые на себя как бы со стороны, назвали его в шутку (а может быть, всерьез) «фильмом ужасов».

Да, нелегок и долог путь к вершине планеты. Зимой 1981 го­да состоялся очередной спортивный сбор на Тянь-Шане. На скло­нах пика Комсомола отрабатывалась новая для советских восходи­телей гималайская тактика. Тактика, которая предусматривает предварительную обработку маршрута, установку промежуточных ла­герей на пути к вершине и заброску в них необходимых запасов продовольствия, снаряжения, кислорода. Казалось, что овладеть ей будет несложно, но вышло все не так гладко, как предполагалось.

Отойти от традиционной альпийской тактики, при которой группа восходителей имеет все необходимое для выхода на вершину и полностью рассчитывает на себя, оказалось непросто. Ведь при подъеме в очередной промежуточный лагерь приходилось надеяться на то, что успела занести сюда предыдущая группа. Случалось, что не удавалось найти продукты (их оставили вне палатки и ночью занесло снегом), или вызывала раздражение грязная посуда (по каким-либо причинам предыдущая группа не успела привести ее в порядок), или приходилось делать дополнительную работу по благоустройству лагеря (сил на нее не всегда хватало).

Гималайская тактика, безусловно, обеспечивает более высокий уровень надежности при штурме восьмитысячников. Но, с другой стороны, при недостаточно четкой организации может привести к конфликтам между группами восходителей. Даже к полному развалу экспедиции, что нередко происходило и происходит в Гималаях.

Именно четкой организации из-за отсутствия радиосвязи меж­ду группами восходителей и базовым лагерем не хватало на тянь-шанских сборах. Тренеры остались недовольны и погодой. Сборы специально проводились в зимнее время, чтобы испытать альпинис­тов в трудных климатических условиях. Но погода, как назло, стоя­ла хорошая, что случается редко зимой на Тянь-Шане.

С погодой «повезло» во время летних сборов того же года на Памире. Стоял сильный мороз при ураганном ветре, но тренеры, да и сами альпинисты остались довольны – лучшей генераль­ной репетиции перед выездом в Непал трудно было ожидать. На Па­мире восходители штурмовали пик Коммунизма по сложнейшему из существующих маршрутов.

Продолжалась отработка гималайской тактики (на сей раз все группы имели радиопередатчики, что исключило какие бы то ни бы­ло конфликты). Впервые в истории покорения советских семитысячников альпинисты работали в кислородной аппаратуре.

При штурме восьмитысячников используются два типа кислород­но-дыхательных аппаратов. Закрытого типа, где газовая смесь с высоким содержанием кислорода не выдыхается в атмосферу, а цир­кулирует в замкнутой системе. Открытого типа, где всасываемый в маску воздух смешивается с кислородом, поступающим по шлангу из баллонов с редуктором. Более просты и надежны аппараты открытого типа. На них остановили свой выбор советские специалисты, хотя пришлось серьезно потрудиться, чтобы устранить характер­ные недостатки. Что это за недостатки?

Во-первых, клапаны для выдыхаемого воздуха часто забива­ются льдом. Нередки случаи утечки кислорода из баллонов или через редуктор. Еще более серьезный недостаток – конденсация и замерзание влаги на клапане, через который кислород поступа­ет в маску. Очищать клапаны на огромной высоте при сильном моро­зе и ураганном ветре, согласитесь, непросто.

Столь подробно рассказывать о кислородной проблеме, воз­можно, и не стоило, если бы не один существенный момент – не­поладки кислородной аппаратуры стали причиной неудач многих вос­ходителей, даже целых экспедиций, штурмовавших Эверест. Словом, успешное решение этой проблемы представляло особую важность для будущего гималайской сборной.

Созданные советскими специалистами эластичные маски из мо­розостойкой резины (альпинисты надевали их нередко даже, когда не пользовались кислородом. Маски отлично защищали лицо от ветра и холода) с тремя клапанами в комплекте с кислородным при­бором (он был значительно легче известных образцов) показали на Памире свою эффективность и надежность. Забегая вперед, скажем, что и в Гималаях кислородная аппаратура ни разу не отказала – случай уникальный в истории покорения Эвереста.

К тому же специалисты дали научно обоснованные рекоменда­ции по расходу кислорода на разных высотах. Наиболее эффективный расход, по их заключению, должен составлять два литра в минуту вместо общепризнанных четырех. Это заключение также полностью подтвердилось в Гималаях.

На памирских сборах проходил апробирование рацион пита­ния, разработанный специально для гималайской сборной. Возмож­но, для сугубо равнинного человека проблема питания в горах по­кажется надуманной. Это не так. Восходители относятся к ней с полной серьезностью. «В высотных лагерях редко можно было слы­шать дискуссии о судьбе Вселенной, о мировых вопросах – в основ­ном разговор шел о продуктах питания», – писал уже известный нам Уилфрид Нойс.

Что же касается специалистов, то им приходилось учитывать многие факторы при разработке высокогорного меню альпинистов. Начать с того, что вкусы человека в горах меняются самым неожи­данным образом. Сластены начинают отдавать предпочтение кислой и соленой пище. Любители острого вдруг ощущают потребность в сладком. Людям, прежде вообще равнодушным к еде, хочется каких-то особых кушаний, которых и быть не может на экспедиционном складе.

Но ведь универсальные вкусовые качества далеко не главное, что приходилось учитывать при составлении меню. Нужно было пре­дусмотреть правильное соотношение питательных веществ и сбалан­сированность пищи по витаминному и минеральному составу в зависимости от физических нагрузок спортсменов на разных этапах восхождения.

Учитывалась усвояемость организмом тех или иных продуктов на разных высотах. (Чем выше поднимались альпинисты, тем богаче становилась пища углеводами и беднее жирами, тем больше предла­галось к ней острых соусов и приправ, стимулирующих аппетит).

И еще. Рацион обязательно должен отвечать следующим тре­бованиям: компактность, малый вес, простота приготовления и длительность хранения. Так что организация питания в горах, как видите, – это тоже большая и сложная проблема.

В меню советских альпинистов входили продукты более ста наименований: мясные и рыбные, молочные и овощные, фруктовые и кондитерские изделия. Многие из продуктов были подвергнуты тепловой стерилизации и обезвоживанию методом сублимационной сушки, что позволило существенно выиграть в массе. Экспедиция, к примеру, получила 60 килограммов абрикосового, вишневого и черносмородинового сока, для чего пришлось переработать тонну свежих плодов.

Генеральная репетиция на Памире летом 1981 года прошла ус­пешно. Специалисты занялись устранением выявленных недостатков некоторых видов снаряжения и рациона питания. Спортсмены, отдохнув немного на реабилитационном сборе в Сухуми (Северный Кавказ), осенью собрались в Москве на повторное медицинское об­следование. После него тренерский совет, учитывая рекоменда­ции медиков, утвердил окончательный состав спортивных команд экспедиции.

В феврале 1982 года состоялся последний сбор в Крылатском, на одном из олимпийских объектов Москвы. До обеда общефизичес­кая (бег на лыжах, кроссы по пересеченной местности, плавание) или теоретическая подготовка (детальный разбор тактики штурма Эвереста), после – нудная, но нужная работа по упаковке двенад­цати с половиной тонн экспедиционных грузов.

1 марта грузы в сопровождении нескольких человек были от­правлены через Дели в Катманду. Спустя несколько дней в Непал вылетели остальные участники советской экспедиции. Так закон­чился подготовительный период. «Если бы начинали снова готовиться к Эвересту, – говорил уже после возвращения в Москву Евгений Тамм, – мы бы внесли немного изменений в систему физи­ческой и тактической подготовки восходителей. Но вот систему медицинского обследования и отбора кандидатов, вероятно, упрос­тили бы». Впрочем, мы снова забегаем намного вперед.

Итак, советские спортсмены впервые отправились в Гималаи. С каждым из них мы познакомимся подробнее. А пока (учитывая некоторую наукообразность данной главы) попробуем с помощью ученых воссоздать психологический портрет альпинистов. Что это за люди, которых подавляющее большинство населения планеты счи­тает, если не ненормальными, то уж наверняка «со странностями»?!

Так вот, тщательное клинико-психическое обследование не выявило ни у одного из альпинистов даже скрытой психопатологии. Другое дело, что они весьма своеобразные личности, в которых прекрасно уживаются и мирно сосуществуют, казалось бы, противо­положные черты характера. (Причем эти черты, по мнению психо­логов, вероятно, присущи всем опытным восходителям).

Они весьма осторожны и одновременно любят рисковать. Веч­но не удовлетворены собой, но всегда уверены в успехе предстоя­щего дела. Впечатлительны, обладают повышенной чувствитель­ностью, даже «ранимостью» характера и одновременно мужественны и настойчивы, упорны в преодолении препятствий и достижении це­ли.

Если все это соединить в одном человеке, то его психоло­гический портрет будет выглядеть следующим образом. Альпинист – в общем-то не очень общительный, психически устойчивый чело­век со сниженным уровнем тревожности. Не любит вступать в конф­ликты и старается их избегать. Спокойный и надежный в сложных ситуациях товарищ. Таково авторитетное мнение психологов, прини­мавших активное участие в подготовке экспедиции,

«Спокойный и надежный в сложных ситуациях товарищ». Без сложных, даже критических ситуаций не обходится, пожалуй, ни одна экспедиция на восьмитысячники планеты. Не обошли они сто­роной и советских восходителей. Вернемся снова на склоны Эве­реста.



Третья глава

ЦИРК НА 8200


К началу апреля все спортивные команды совершили по два акклиматизационно-забросочных выхода на Гору. Отставание от намеченного графика восхождения оставалось ощутимым. Как вы помните, из-за болезни Вячеслава Онищенко его группа не смог­ла выполнить своей задачи – найти удобное место и поставить лагерь III.

Во время третьего, последнего перед штурмом выхода на маршрут надо было во что бы то ни стало ликвидировать сущест­венное отставание. Очередной круг начинала как обычно группа Мысловского.

10 апреля. Дойдя до конца семнадцатой веревки, навешан­ной выше второго лагеря, Балыбердин и Мысловский продолжили обработку маршрута. Тем временем Шопин и Черный собирали раз­вешанные вдоль перильных лестниц грузы и несли их вверх. На­весив четыре веревки, передовая двойка нашла приличное место и спустилась вниз, чтобы помочь товарищам поднять необходимое снаряжение для установки лагеря III. Подъем с тяжелыми рюкзака­ми по крутым заснеженным скалам дался нелегко.

Начинало темнеть, когда вся четверка собралась на 7800. Выбрали место для палатки, начали готовить площадку. Высота давала о себе знать. «Фирн* рубится плохо, – записал в дневни­ке Николай Черный, – ледоруб часто застревает, и нужны большие усилия, чтобы освободить его. После 2–3 ударов начинаешь задыхаться, но если рубить не торопясь, делая два полных с открытым ртом вздоха после каждого удара, можно сделать подряд 10–12 ударов. После этого нужен отдых».

Наконец подготовили минимальную площадку, установили па­латку. На ужин развели банку порошкового молока (есть не хоте­лось) и с трудом улеглись. Вчетвером слишком тесно в двухмест­ной палатке, а идти кому-то на ночевку в нижний лагерь поздно, да и сил нет. Спали плохо. Наутро Черного окончательно одолел кашель, и он почти потерял голос.

– Что делать с голосом? – прохрипел Черный на утренней свя­зи с базой.

– Переходи на связь жестами, – посоветовал Орловский.

Будучи профессионалом высшей квалификации доктор понимал, что помочь невозможно. Необычайная сухость холодного воздуха при частом глубоком дыхании во время тяжелой физической работы порождает сухой мучительный кашель. Пока организм не акклимати­зируется, никакие таблетки, мази, уколы не принесут облегчения. Свет Орловский прекрасно знал это и... шутил.

Если к нему обращались по поводу кашля в базовом лагере, он обычно подводил к своей палатке с надписью «Кхумбулатория» и, указывая на богатый набор лекарств, советовал: «Выбирай лю­бое, все равно не поможет». Особенно настойчивым пациентам док­тор предлагал слабительное – «будете бояться кашлять». Шутливый метод лечения Света Орловского получил неофициальное назва­ние – «светотерапия».

11 апреля. В этот день произошло маленькое событие: Балыбердин и Мысловский первыми в экспедиции «вышли» за пределы восьмикилометровой высоты, навесив выше третьего лагеря пять веревок. Тем временем Шопин и Черный благоустраивали лагерь, готовили площадку под вторую палатку. Впрочем, всем этим зани­мался Черный. Шопин сидел в палатке, наводя там порядок и гото­вя обед. Выйти наружу он при всем желании не мог. Уходя наверх, Мысловский по ошибке надел один ботинок Шопина, а оставшийся был ему мал.

Во второй половине дня четверка спустилась в лагерь II. Черный по-прежнему говорил так тихо, что товарищи грустно шути­ли: «Опять Коля раскричался», да и чувствовал он себя не очень хорошо. Посовещавшись, решили, что ему надо возвращаться, чтобы не повторилась история с Онищенко. На большой высоте даже самое несерьезное на первый взгляд недомогание быстро прог­рессирует, приводя нередко к неожиданным и печальным последстви­ям. Черный ушел вниз.

13 апреля. Оставшаяся тройка, захватив грузы из второго лагеря, пошла в третий. Через сто метров подъема Шопин неожи­данно почувствовал резкую боль под ребрами. Идти дальше он не мог. Оставив свой груз на маршруте, Шопин вслед за Черным по­шел вниз. За несколько часов группа Мысловского сократилась на­половину. Не очень удачным выдался праздничный день – по тибет­скому календарю 13 апреля наступил новый 2039 год.

Оставшейся двойке удалось продвинуться выше третьего ла­геря еще на три веревки, достигнув высоты примерно 8050 метров. Уставший Мысловский начал спускаться, а Балыбердин решил пора­ботать в одиночку. Вскоре он потерял рукавицу и быстро, чтобы не отморозить руку, вернулся в третий лагерь;

На вечерней связи Мысловский и Балыбердин получили указа­ние на завтра уходить вниз. Завершив третий выход, они начали спускаться в базовый лагерь. Там уже находились их товарищи по четверке Черный и Шопин, оказавшиеся под присмотром врача экс­педиции.


Свет Орловский. 49 лет. Опытный восходитель, неоднократно поднимался на семитысячники Советского Союза. Все же в альпинистском мире больше известен как врач многих экспедиций и Международного лагеря «Памир». Неоднократно спасал жизнь попавшим в беду восходителям. Однажды в палатке на высоте 4000 метров без многих необходимых инструментов сделал успешную опера­цию прободной язвы.

Кандидат медицинских наук. Работает на кафедре детской хирургии 2-го Московского государственного ме­дицинского института им. Н.П. Пирогова и пользуется неизменной любовью своих маленьких пациентов. В экст­ренных случаях вылетает в разные уголки страны для консультаций и проведения сложных операций.

На вопрос о том, почему стал именно детским хи­рургом, Орловский отвечает: «Знаете, я тоже пытался вывести для себя формулу профессии. Долго думал и при­шел к такому определению: из всего многообразия меди­цины выбрал именно эту профессию потому, что когда мне удается вылечить своего пациента, я спасаю всю его жизнь...»

Неистощим на шутки, хотя внешне выглядит весьма серьезно. Любимое изречение: «Тяжело в лечении, лег­ко в гробу». Однако лечиться у него всегда легко и надежно, в чем смогли убедиться многие члены гималай­ской экспедиции.


Через несколько дней доктор поставил на ноги Черного и Шопина. Вместе с вернувшимися с Горы Мысловским и Балыбердиным они отправились к монастырю Тхъянбоче. Там, в живописной рододендроновой роще, все восходители должны были отдыхать и набираться сил перед выходом на решающий штурм Эвереста. Ну а мы тем временем снова вернемся в базовый лагерь, чтобы поз­накомиться с другими его постоянными обитателями.

У входа в палаточный городок стоят палатки офицеров свя­зи. Их двое. Мистер Шрестха представляет полицию, капитан Биста – армию. Обычно экспедиции сопровождает один офицер свя­зи. В данном случае двойной состав объясняется следующим обстоятельством. Накануне приезда советских альпинистов в Непал в некоторых западных изданиях, как по мановению дирижерской палочки, зазвучала злобная пропагандистская симфония.

Дескать, для русских покорение Эвереста – дело второе. Их главная задача – установить на «крыше планеты»... станцию сле­жения. «Сенсация», преодолев непроходимые горные хребты, дока­тилась до Непала. Вот почему не была разрешена посадка совет­ского лайнера в столичном аэропорту, и пришлось, потеряв нес­колько дней, перегружать грузы в Дели на непальские самолеты.

Вот почему так усердствовали таможенные чиновники в Кат­манду. Они вскрыли и распотрошили одну за другой все бесчис­ленные упаковки с экспедиционным грузом, на что ушло еще нес­колько дней столь ценного времени. Деталей мифической «станции слежения» найти, естественно, не удалось. Тогда местные власти решили на всякий случай окружить русских вниманием сразу двух офицеров связи.

Некоторая настороженность Шрестха и Биста в первые дни знакомства с советскими восходителями вскоре сменилась на доброжелательность и старание всеми доступными им средствами спо­собствовать успеху экспедиции. А вообще-то в обязанности офи­цера связи входит наблюдение за порядком и соблюдением заяв­ленного маршрута, но главное – он обязан засвидетельствовать факт выхода на вершину.

Но продолжим нашу экскурсию по базовому лагерю. В простор­ной палатке с надписью «Двучленнаучфильм» обитают два члена киногруппы из Ленинграда, представляющие студию «Леннаучфильм», Валентин Венделовский и Дмитрий Коваленко. У них есть помощник – высотный оператор альпинист Хута Хергиани (в случае благоприятных обстоятельств он может принять участие в штурме вершины). Хута живет в другой палатке и часто выходит на маршрут, чтобы снимать фильм и помогать своим коллегам-восходителям в переноске грузов.

Неподалеку от кают-компании и кухни находится палатка с броской надписью «Главкормилец» и призывом, выведенном прямо над входом: «Исхудал – заходи!» В ней обитает Владимир Воскобойников – шеф по питанию. О нем стоит рассказать подробнее. Во-первых, потому, что он оказался в Гималаях по воле случая. К тому же о высокогорных поварах почему-то пишут очень мало или ничего. Между тем повар (если он, конечно, знает дело) в любой экспедиции фигура особо уважаемая.


Владимир Воскобойников. 42 года. Заместитель генерального директора объединения с чрезвычайно длин­ным названием – Всесоюзное научно-производственное объединение пищеконцентратной промышленности и спе­циальной пищевой технологии. Кандидат технических наук.

Со спортом Владимир, по его откровенному приз­нанию, «с детства был не в ладах, а горы увидел вблизи лишь летом 1981 года, во время памирских сбо­ров будущих гималайцев». Он приехал туда для провер­ки экспериментального рациона питания, разработан­ного под его руководством. Как-то в отсутствие про­фессионального повара приготовил такую замечательную еду, что профессионал был полностью посрамлен.

Общительный и дельный Воскобойников пришелся по душе всем альпинистам. Ему предложили поехать в Непал. Он без колебаний согласился променять на не­сколько месяцев престижный пост заместителя гене­рального директора крупного объединения на скромное место у плиты гималайской экспедиции.


Воскобойников оказался в полном смысле слова находкой для экспедиции. За два с лишним месяца он ухитрился ни разу не повторить меню, а по торжественным дням изобретал такие изыс­канные блюда, которые наверняка пришлись бы по вкусу самым взыскательным гурманам.

В набор «высотной кухни» Воскобойникова входили алюминиевые скороварки, названные их создателями из Свердловска «автоклавами». Они помогали быстрее и вкуснее готовить пищу в ус­ловиях разряженного воздуха, когда, как известно еще из школь­ных учебников, вода закипает при температуре гораздо ниже по­ложенных 100 градусов.

Чудо-скороварки были самых разнообразных размеров и форм: чайник без носика, похожий на шар; кастрюли, напоминающие обык­новенные бидоны с завинчивающейся крышкой. Небольшие двух-трехлитровые скороварки входили в снаряжение для промежуточных лагерей. В базовом лагере пища приготовлялась в больших десятилитровых «автоклавах». К ним прилагались поролоновые чехлы, в которых, как в русской печке, еда «доходила» и долго сохраня­лась горячей.

Словом, кухня гималайской экспедиции оборудована по последнему слову высокогорной техники. Другое дело, что поначалу Воскобойникову было весьма трудно находить общий язык со своими помощниками-непальцами. Иногда с помощью переводчика, а чаще без него, он все же умудрялся объяснять кухонным работникам, что требуется от каждого и от всей бригады в целом.

Бирендра, Санам (их вскоре начали называть просто Боря и Саня), Падам и Анга Норбу долго и трудно приспосабливались к особенностям русской кухни. Еще сложнее давалось им на первых порах соблюдение распорядка дня и правил гигиены.

Обычные для всех кухонных работников белые халаты и кол­паки они встретили дружным и заразительным смехом, видя в них, вероятно, скорее атрибуты праздничного карнавала, чем необходи­мую для работы на кухне одежду. Через несколько дней настойчивых разъяснений они стали относиться к халатам и колпакам с должной серьезностью.

Наладить строгий график питания оказалось куда сложнее. Помощники шеф-повара, как дети, легко отвлекались, забывая о времени и порученном деле. Воскобойников терпеливо объяснял, что и когда надо делать. Не помогало. Вывесил на самом видном месте меню на английском языке и местном наречии. Никакого эффекта. В очередной раз обед был задержан на час. Шеф по питанию настолько расстроился, что потерял аппетит и категорически отка­зался от еды.

Этот акт отчаяния принес неожиданный результат. Не толь­ко непосредственные помощники Воскобойникова, но и все шерпы подходили к опечаленно-голодному шеф-повару и предлагали ему «кани» – поесть. С того дня установился железный порядок. Если кухонные работники что-то не успевали вовремя сделать, на по­мощь добровольно приходили все шерпы, находящиеся в базовом лагере.

В кают-компании с тех пор тоже установился образцовый по­рядок. Впрочем, один раз все же произошел маленький конфуз по вине... Света Орловского. Предыстория инцидента такова. К док­тору обратился вежливый и старательный Санам – его донимал зуб. В «Кхумбулатории» на этот случай имелось все необходимое: порта­тивная бормашина на питании от аккумулятора, материал для плом­бирования, инструменты для удаления. Они-то и пригодились: спасти зуб не представлялось возможным.

В ассистенты Орловский пригласил жилистого Николая Чер­ного, поставив ему задачу покрепче держать за руки дрожащего от страха кухонного работника. Операция в самой высокой амбу­латории планеты прошла быстро и успешно. Доктор сделал инъек­цию и безболезненно удалил зуб. Санам, ожидавший адских мук, был в полном восторге и поклялся выполнить любую просьбу эскулапа.

Недолго думая, Орловский заявил, что отныне блюда в сто­ловой нужно первому подавать ему, а уж потом руководителю экс­педиции. Распоряжение привело Санама в полное смятение. Он, участник многих экспедиций, прекрасно знал, что подавать еду первому надо обязательно руководителю. Такова святая традиция.

Ночь прошла для помощника шеф-повара в сомнениях. Он не хотел нарушать традицию, но еще больше опасался кары доктора. Наутро, за завтраком, Санам, держа миску двумя руками (знак особого почтения), первому подал еду своему вчерашнему благо­детелю, а уж потом руководителю экспедиции.

– За что, Свет, гонорар получаешь? – поинтересовался Тамм.

– Я предупредил Санама, – пришлось признаться Орловскому, – что если не будет меня обслуживать первым, больной зуб встав­лю обратно...

Под всеобщий громогласный хохот инцидент был исчерпан. Са­нам, сообразив, что все это лишь очередная шутка доктора, весе­ло посмеялся сам над собой. Больше он никогда не нарушал альпи­нистский этикет, а к Орловскому относился с прежним благоговени­ем и по-прежнему был готов выполнять любую его просьбу.

Кают-компания – признанный центр базового лагеря. Здесь происходили смешные и трагичные события. Здесь проходили раз­боры результатов выходов групп на маршрут, когда по доброй аль­пинистской традиции руководители экспедиции и восходители от­кровенно высказывали друг другу соображения (далеко не всегда приятные) относительно хода работы на склонах Эвереста.

Здесь же, в кают-компании, принимали многочисленных гос­тей базового лагеря –туристов, совершающих так называемый треккинг. Это что-то вроде горного туризма, организацией которого занимаются специализированные фирмы, снабжающие за определенную плату путешественников необходимым снаряжением, питанием, проводниками-носильщиками.

История гималайского треккинга началась в 1965 году, ког­да три человека, далеких от альпинизма, совершили поход к подножию самой высокой горы планеты. С тех пор количество горных туристов несказанно возросло: ежегодно многие тысячи людей пу­тешествуют по 16 маршрутам, проложенным ныне по горным тропам Гималаев.

Базовый лагерь советской экспедиции стал хорошим ориенти­ром: можно побывать у подножия Эвереста, да еще познакомиться с русскими альпинистами. Туристов приходило много, даже слиш­ком. Чтобы эти визиты не особенно отражались на ритме лагерной жизни, офицеры связи поставили на самом видном месте щит с над­писью по-английски: «Посторонним вход воспрещен». Поток гостей, правда, нисколько не уменьшился.

Основная нагрузка ложилась на шеф-повара и его подопечных. Они кормили гостей, угощали их чаем и не раз выслушивали став­ший традиционным вопрос: «А почему только чаем? А как с русской водкой?» Оказалось, что по тропе пронесся слух (новости неизвест­но каким образом распространяются здесь с неимоверной ско­ростью), что русская экспедиция прихватила с собой сорок ящи­ков водки.

Одна версия гласила, что водка (кстати говоря, ввоз спирт­ного в Непал категорически запрещен) просто необходима русским восходителям для поддержания хорошего настроения и работоспособности. Другая звучала примерно так: русские сидят в базовом ла­гере и, забыв о восхождении, с утра до вечера глушат огненное зелье. В конце концов выяснились истоки слухов: носильщики при­няли ящики с кислородными баллонами, на которых изображены рюмки («Осторожно, бьется»), за ящики с водкой.

Нередко допоздна гости засиживались в кают-компании, ужинали (правда, без водки – в экспедиции царил сухой закон) вместе с восходителями, вернувшимися с Горы, пели песни и обсуждали проблемы, которых еще больше чем достаточно в нашем мире.

Приход туристов доставлял особое удовольствие общительным шерпам, которые иногда даже забывали на радостях о порученной работе. Так случилось однажды с молодым шерпом Анг Фурба. Прос­тудив горло, он не мог работать на маршруте и долго оставался в базовом лагере.

Сирдар* экспедиции Пемба Норбу – покоритель Эвереста, участник двадцати пяти экспедиций на высочайшую вершину планеты, пользовавшийся непререкаемым авторитетом среди шерпов, на­правил Анг Фурба «на время простоя» в распоряжение Воскобойникова. Тот поручил ему устлать пол в кают-компании сланцевыми плитами, которых в изобилии валялось вокруг базового лагеря.

Шерпа с удовольствием взялся за работу и ушел за стройма­териалом. По дороге встретил очередную группу туристов, его особое внимание привлекла симпатичная француженка. Забыв обо всем на свете, Анг Фурба завел с ней оживленную и бесконечно долгую беседу. Когда он наконец вернулся (естественно, без плит) шеф-повар строго сказал, что не нуждается больше в его помощи.

Не теряя времени, шерпа стремглав бросился за плитами и вскоре, по выражению Воскобойникова, «вся кают-компания имела если не паркет, то по крайней мере ровно устланный пол». Анг Фурба был, конечно же, прощен. Шерпы еще долго подшучивали над ним, вспоминая его увлечение очаровательной француженкой, бла­годаря которому пол кают-компании приобрел такой замечательный вид.

Второй по популярности центр базового лагеря – радиоруб­ка. Сюда поступали сведения с Горы, которая была совсем рядом. Отсюда они уходили в Катманду и далее на Родину, до которой было очень далеко, и где тысячи людей с нетерпением ждали сообщений о ходе штурма Эвереста. Владелец палатки, Юрий Коно­нов, один из самых информированных членов экспедиции.


Юрий Кононов. 51 год. Занимается научной рабо­той в киевском Институте геохимии и физики минера­лов Академии наук Украинской ССР. Кандидат геолого-минералогических наук. Опытный восходитель, неодно­кратно поднимался на семитысячники Советского Союза.

В последние годы работал по линии Организации Объединенных Наций в Непале, занимаясь разведкой за­пасов полезных ископаемых. Хорошо знает страну и не­которые местные диалекты.

Кононов должен был поехать в Гималаи переводчи­ком экспедиции, но в последний момент из-за болезни штатного радиста ему поручили и эту функцию. (Когда-то Юрий увлекался радиоделом). Став радистом-перевод­чиком, он успевал успешно работать на два фронта.


Трижды в день все обитатели базового лагеря набиваются в палатку Кононова, чтобы узнать последние новости сверху. Связь с участниками восхождения ведется с помощью миниатюрных радио­станций «Карат». Трижды в день в радиорубке звучат короткие сообщения с Горы.

Они – словно маленькие главки захватывающего повествова­ния о силе и мужестве человека, о его борьбе с собой и разбу­шевавшейся стихией. О чувстве дружбы и взаимопомощи, без которых немыслим альпинизм. О нелегком и бесконечно длинном пу­ти к вершине планеты, каждый шаг по которому достается дорогой ценой. Продолжим и мы вместе с восходителями этот путь.

Итак, четверка Мысловского за свой последний перед штур­мом выход сумела пройти восемь веревок выше лагеря III и спусти­лась на отдых. Затем на маршрут вышла команда Ильинского, но опять без него самого (он никак не мог войти в график выходов своих товарищей и работал с другими группами). Перед восходите­лями не стояла задача продвигаться дальше вверх. Им предстояла черновая, очень тяжелая работа по переброске грузов из второго лагеря в третий.

С каждым днем второй лагерь все больше напоминал склад под открытым небом. Здесь скапливалось снаряжение для третьего, четвертого и пятого лагерей, заносимое сюда высотными носильщи­ками. Идти выше шерпы отказываются. Они не привыкли работать при плохой погоде. Постоянные снегопады, шквальные ветры ухуд­шают состояние уже обработанного маршрута и без того слишком сложного для носильщиков.

На скользких отвесных скалах срывается один шерпа. Еще один. К счастью, все обходится благополучно, но идти выше они категорически отказываются. (Не помогают увещевания офицеров связи и сирдара, отправка из экспедиции одного откровенного лентяя). Точнее, шерпы не отказываются идти выше, они не могут – слишком сложно. Лишь двое самых опытных носильщиков смогли прой­ти немного в сторону третьего лагеря. Но и они, закрепив грузы на перильной веревке, уходят вниз.

За четыре дня Валиев, Хрищатый, Чепчев и приданный им в помощь Хергиани (он, правда, сделал лишь одну ходку с грузами) три раза подняли тяжелые рюкзаки с 7350 до 7800. Тем временем группа Иванова пробивалась выше уже обработанного маршрута, там, где начиналась самая сложная часть пути – отвесные скалы на высоте за 8000 метров. Решили, что ключевой отрезок контрфорса будут обрабатывать Бершов и Туркевич, лучшие скалолазы страны.

16 апреля. Относительно быстро пройдя восемь веревок, навешанных выше третьего лагеря, Сергей Бершов и Михаил Туркевич уперлись в отвесную стену из заснеженных и разрушенных скал. Забить надежный крюк некуда. Метров пятнадцать Бершов, шедший в тот день в связке первым, отвоевывал сантиметр за сантиметрoм y стены, надеясь только на страховку товарища.

Через час сложный участок пройден. Но впереди путь не лег­че. Скорее, наоборот. Впереди нависает 400-метровая стена. Справа и слева крутые сбросы,* так что обойти ее невозможно. Отвоевано еще сорок метров, закреплена очередная веревка. Можно немного отдышаться, пока подойдет напарник с тяжелым рюкзаком.

«Дальше снова вертикальная стена, – вспоминает Сергей Бер­шов, – с малым количеством зацепок.* Мы с Туркевичем ходим в связке так давно, что отлично понимаем друг друга. Слова не обя­зательны. Миша молча подставляет мне бедро. Быстро влезаю ему на плечи и выхожу наверх во внутренний угол. Скалы здесь тоже заснежены и разрушены. Сверху нависает карниз.* Дальше путь толь­ко один – между скальной стенкой и огромным снежным надувом.* Эта щель так узка, что приходится протискиваться в нее, сняв рюкзак. Выбираюсь наконец на узкую полку.* Справа отвес в ку­луар Бонингтона, прямо вверх –крутая скальная стенка.

Лезу выше. И... снова нависающая стена. Трещин для забивки крючьев нет. Все же нахожу что-то отдаленно напоминающее трещину, с огромным трудом забиваю крюк. Уверенности в нем у меня нет, закрепляю веревку еще и за выступ. На крюк навешана пет­ля-оттяжка. Хватаюсь за нее и, качнувшись маятником, добира­юсь до зацепок. Цирк на высоте 8200 метров. Спешите видеть!»

Их видели лишь Иванов и Ефимов, шедшие вслед с грузами для лагеря. Точнее, они увидели, выйдя из-за поворота на один­надцатой веревке, на гигантской совершенно отвесной стене две маленькие красные фигурки. Даже их, видавших виды восходите­лей, эта картина поразила. «Если бы это было в Крыму или на скалах Пти-Дрю, я бы не удивился. Но здесь, на Эвересте, на де­вятом километре по высоте это выглядело не совсем правдоподоб­но», – запишет позже в дневнике Валентин Иванов.

К пяти вечера навешано пять веревок. Большая часть пути 5-й категории сложности. Прикрепив снаряжение к стене, Бершов и Туркевич начали спуск. Они спускались с помощью тормозных устройств, раскачиваясь на тонких веревках-ниточках над полуторакилометровой бездной. Далеко внизу были видны разноцветные пятна палаток первого, второго и третьего лагерей.

17 апреля. Утром радиопереговоры с базой начались с груп­пы Иванова (связь всегда начиналась с тех, кто выше на Горе). Планы на день? Пройти еще несколько веревок, попытаться найти место для четвертого лагеря, забросить туда снаряжение, необхо­димое для его установки. К месту, где вчера закончили обработ­ку маршрута Бершов и Туркевич, поднялись к двум часам дня.

Вскоре вышли на острый гребень контрфорса. Впереди опять нависающий участок* скалы, но обойти его негде. Забить надеж­ный крик не удалось – хрупкие скалы крошились и сыпались вниз. Туркевич, шедший в этот день первым в связке, начал взбираться на плечи напарнику. Бершов стоял, балансируя, на узкой, шири­ной в полметра, площадке, вырубленной на гребне.

«Мы были связаны одной веревкой, – рассказывает Михаил Туркевич. – В случае моего срыва у нас был шанс задержаться, для чего Сергею нужно было бы прыгнуть в пропасть по другую сто­рону гребня. Под снегом отыскал мизерные зацепки, но в варежках удержаться трудно, пришлось их снять. Осторожно оторвал от пле­ча одну ногу, переставил ее на каску. Голову Сергея упер в ска­лу, чтобы ощутить под ногой опору и не свернуть ему шею. Те­перь можно надеяться еще на десяток сантиметров.

Ухожу на скалу. Умоляю ее подставить мне хотя бы одну на­дежную опору. Руки начинают мерзнуть, пальцы теряют чувстви­тельность, но я продвигаюсь вверх. Снизу слышу голос Сергея, но не понимаю его. Маска сдвинута в сторону, молоток выпал из ло­вушки и повис на репшнуре,* цепляясь за скалы, связка крючьев сдвинута на живот, рюкзак оттягивает назад – все мешает. Верев­ки тоже где–то зацепились, тянут вниз, но я стою, прижавшись к скале на наклонной заснеженной полочке.

Нужно отогреть руки, надеть варежки. Теперь не спешу, хотя впереди не проще. Но я опять буду бороться, лезть, пусть толь­ко отойдут руки. После забиваю крюк, ненадежный, но крюк, – за него можно придержаться, а это сейчас спасение и надежда. Поза­ди метров пятнадцать сложнейшего лазания. Позже на этом участ­ке попадает в критическую ситуацию Мысловский».

Туркевич снова выбрался на острый снежный гребень контрфорса. Закончились крючья. Их поднес вскоре Сергей Ефимов, но забивать практически некуда. Миша оседлал гребень и, свесив но­ги по обе его стороны, начал передвигаться вперед. До удобного места оказалось целых три веревки. При прохождении последней сломался молоток. Крючья пришлось забивать камнем.

Подошел Иванов с грузами для установки лагеря. Если сре­зать острую вершину гребня, можно подготовить удобную и безо­пасную площадку для палатки. Нужна лавинная лопата* и несколь­ко часов светлого времени. Ни того, ни другого нет. Сложили принесенные грузы в расщелину между камней. Четверка Иванова, преодолев самый сложный участок маршрута, с чувством выполнен­ного долга пошла вниз. Им на смену поднималась группа Хомуто­ва (он возглавил ее после выхода из строя Онищенко).

20 апреля. Четверка Хомутова поднялась до места установ­ки лагеря IV. Подготовили площадку и установили палатку. Смер­калось. Хомутов и Пучков ушли вниз. Алексей Москальцев и Юрий Голодов остались, первыми в экспедиции проведя ночевку на 8250. На следующий день они собирались начать обработку марш­рута выше четвертого лагеря.

Утром проснулись от жуткого холода: в палатке – минус 27°. Позавтракали. Алексей начал подбирать снаряжение для вы­хода наверх. Юра пошел за рюкзаком, оставленным накануне метрах в двадцати ниже лагеря. Забрав груз, он поднимался к палатке. До нее оставалось не больше трех метров. В очередной раз натя­нул веревочные перила и... полетел вниз.

Пролетев несколько метров, завис на предыдущем крюке, упи­раясь одной ногой в небольшой скальный выступ. С тяжелым рюкза­ком выбраться наверх очень сложно. Голодов позвал напарника. Ничего не подозревавший Москальцов высунул голову из палатки: «Где ты? Ну что там еще?» Увидев, что последнего крюка и конца перильной веревки нет на площадке, сообразил, в чем дело. Не без труда забил крюк в разрушенные скалы, организовал страхов­ку и помог Голодову выбраться к лагерю.

Вскоре подошли Хомутов и Пучков с кислородом и питанием. Втроем (у Голодова после падения сильно болел плечевой сустав) расширили площадку под палатку, чтобы в ней можно было ночевать вчетвером, и все вместе начали спускаться в третий лагерь. План обработки маршрута выше как-то отпал сам собой. На следующий день сделали еще одну грузовую ходку в лагерь IV и пошли вниз на отдых.

Гора опустела. Все спортивные группы совершили по три пред­варительных выхода наверх. Установить лагерь V, как это преду­сматривалось планом, не удалось. Многосложный экспедиционный механизм пробуксовывал и готов был вот-вот остановиться. В чем причины сбоя? Вот мнение старшего тренера Анатолия Овчинникова:

– в период акклиматизации участники оказались не подготовленными для переноски на высотах свыше 6500 метров запланированного веса рюкзака (16–18 килограммов), это стало возможным толь­ко после акклиматизации;

– погодные условия (сильные ветра и снегопады) были очень неблагоприятны в 1982 году, что потребовало более длительного времени для прохождения и обработки маршрута;

– потеря нескольких баулов с необходимым для обработки снаряжением (веревки, карабины, крючья) во время транспортировки из Катманду в базовый лагерь вынудила отвлечь высотных носиль­щиков от транспортировки грузов выше базового лагеря и посылать и в Намче-Базар, чтобы купить и принести недостающее;

– работоспособность высотных носильщиков оказалась ниже предполагаемой;

– заболевания некоторых участников спортивного состава приводили нередко к преждевременному спуску, что также не спо­собствовало выполнению транспортировок грузов;

– надежда была на группу Хомутова, которая накануне треть­его выхода предполагала обработать маршрут до выхода на западный гребень (8500 метров) и поставить палатку на месте лаге­ря V. Но срыв Голодова, по-видимому, отрицательно повлиял на работоспособность альпинистов, и они возвратились в базовый лагерь, не пытаясь проводить обработку маршрута выше 8250.

Таково логичное и аргументированное мнение старшего тре­нера о причинах невыполнения намеченного плана. И все же. Факт остается фактом – судьба экспедиции была под угрозой. Отклады­вать штурм не представлялось возможным (прогнозы не обещали ничего хорошего, а с началом муссонов о выходе на вершину не­чего и думать), но и начинать его без заброски необходимого запаса кислорода в верхние лагеря нереально. Тренерский совет лихорадочно искал выход из создавшейся ситуации.

Тем временем четверка Мысловского, первой вернувшаяся пос­ле третьего выхода на Гору, отдыхала неподалеку от монастыря Тхъянбоче. Четыре дня им предстояло жить в живописной и благоухающей рододендроновой роще, ходить по зеленой траве, слушать беззаботное щебетание птиц. После двух месяцев безжизненных скал, снега и льда, все это казалось раем.

Впрочем, райская жизнь продлилась недолго. Через два дня руководитель экспедиции вызвал Шопина и Черного и предложил им начать заброску кислорода в третий и четвертый лагеря. Кто-то, спасая экспедиционные дела, должен был обеспечить кис­лородом подступы к вершине. Они молча подчинились: надо так на­до.


Николай Черный. 43 года. Опытный альпинист-высот­ник. 13 раз поднимался на семитысячники Советского Союза, из них два маршрута – первопрохождение. Горовосхождениями увлекся, когда учился в Московском энер­гетическом институте.

«Шел как-то после лекции по коридору, – вспоми­нает Николай, – смотрю – на стене объявление о набо­ре в альпинистскую секцию. Решил зайти посмотреть, чем они там занимаются. С тех пор заболел горами и не мыслю своей жизни без них и без друзей, с которыми там меня свела судьба».

После окончания института шестнадцать лет рабо­тал инженером-энергетиком, отдавая все свое свободное время альпинизму. А два года назад все же решил сде­лать горы своей основной профессией. Теперь Черный работает заместителем начальника международных альпи­нистских лагерей страны.

Его жена Людмила в прошлом увлекалась альпиниз­мом, 20-летняя дочь Марина тоже не редкий гость в го­рах, а 13-летний сын Павел увлекается горнолыжным спортом. В редкие дни, когда все собираются вместе, любят отправиться на природу, чтобы побродить по ле­су, пособирать грибы и ягоды.


Ленинградец Владимир Шопин на десять лет млад­ше своего напарника и опыта высотных экспедиций у него намного меньше. Лишь дважды совершал он восхож­дения на семитысячники (кстати, за одно из них по маршруту высшей категории трудности получил золотую медаль чемпиона страны).

В горы попал случайно – на работе ему как-то дали «горящую» путевку на Кавказ. Там он окончатель­но и бесповоротно влюбился в горы. Начал серьезно тренироваться и скоро добился больших успехов в спор­тивном скалолазании.

Профессия – радиомеханик. Такая же специаль­ность у его жены Галины. В отличие от мужа, она ни­когда не была в горах. Перед отъездом в Непал они до­говорились, что после завершения экспедиции возьмут с собой девятилетнюю дочку Юлию и отправятся на Кав­каз – посмотреть горы.

По мнению друзей Шопина, наиболее характерные его черты как восходителя и человека – умение быстро разбираться в сложнейших ситуациях и удивительная скромность. Вот что говорит по этому поводу Овчинни­ков: «Володя редко высказывает свое мнение, но не по­тому, что ему нечего сказать. Просто есть такие уди­вительные люди, которые о себе гораздо меньше думают, чем о других».


22 апреля. Шопин, Черный, Хергиани и несколько шерпов ухо­дят на заброску кислорода во второй и третий лагери. Внизу тем временем продолжались жаркие дискуссии о том, кому выходить на установку лагеря V с последующей попыткой штурма вершины. Обсуждалось множество вариантов, и каждый имел свои плюсы и минусы.

Если говорить коротко, то основная сложность заключалась в факторе времени. Группы Иванова, Ильинского и Хомутова, не­давно вернувшиеся с маршрута, не успели, как следует отдохнуть и восстановиться. Нужно было время, а его не хватало – приближалась пора муссонов.

Наиболее отдохнувшей выглядела, без сомнения, группа Мысловского (тогда уже, как мы знаем, не четверка, а двойка). Но двоим выполнить работу по обработке маршрута, установить лагерь V, да еще пытаться штурмовать вершину очень сложно. Вариант Мысловский – Балыбердин поначалу даже не обсуждался. Потом он стал возникать все чаще – руководители четверок не без основа­ния доказывали, что их выход без полноценного отдыха будет неэффективен.

– Откровенно говоря, у нас была надежда на двойку Мысловский – Балыбердин, которая все время безотказно работала на маршруте, – вспоминает Анатолий Овчинников. – У нас была уверенность, что они выполнят поставленную перед ними задачу, хотя им будет очень и очень трудно.

– Да, это так, – добавляет Евгений Тамм. – И все же. Тогда можно было рассчитывать только на их энтузиазм и добро­вольное желание выйти на штурм первыми.

В тот день, когда Шопин и Черный ушли на заброску кисло­рода, Мысловский и Балыбердин вернулись в базовый лагерь. На отдыхе они размышляли на ту же тему, что и руководители экспедиции. «Мы с Володей все обсудили, – записал в дневнике Эдуард Мысловский. – Кто-то ведь все равно должен это сделать. Мы все понимаем – идем работать, и шансов на восхождение мало. Но про­бовать выйти на вершину будем обязательно. У нас другого выхода просто нет...»

Так организовалась передовая двойка Мысловский – Балыбер­дин. Двое людей разных по возрасту и опыту, непохожие характе­рами и темпераментом, но объединенные преданностью альпинизму и своей команде, ради которой они были готовы к самой тяжелой работе. Помочь им перенести грузы вызвался шерпа Наванг. С условием, что в случае благоприятного исхода, ему будет предос­тавлена возможность штурмовать вершину.



Часть вторая

ВЕРШИНА


Стоило мне обогнуть один выступ,

как передо мной вырастал следующий,

еще больший. Шло время,

но гребень казался бесконечным.

Прокладывая путь вокруг очередного

выступа, я с тупым безразличием

думал о том,

надолго ли нас хватит.

Наш первоначальный энтузиазм

улетучивался

и все более превращался

в мрачное ожесточение.

И вдруг я заметил, что гребень,

вместо того чтобы однообразно

подниматься,

начал круто опускаться.

Еще несколько ударов ледорубом

по твердому фирну – и мы оказались

на вершине Эвереста.


Эдмунд Хиллари



Первая глава

САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ


Дни тянутся монотонно и долго. Наверху идет работа по заб­роске кислорода в верхние лагеря. Пока она не закончится, вы­ходить Мысловскому и Балыбердину нет смысла. Погода по-прежнему не балует. Холодно, сильные ветры, днем валит снег. Сирдар Пемба Норбу уверяет, что после обильного снегопада погода уста­новится. Время идет, а перемены к лучшему не видно.

24 апреля. Все члены экспедиции, кроме групп Иванова и Ильинского, находящихся на отдыхе в Тхъянбоче, построились в центре базового лагеря. Евгений Тамм вручает Мысловскому и Балыбердину вымпелы-флажки СССР, Непала и ООН. Их выход назначен на послезавтра, потом отложен еще на день.

Подробно расписали график движения по весу рюкзаков на каждом переходе. Получается, что наиболее тяжелые грузы (при­мерно по 20 кг) придется нести на самом сложном участке меж­ду третьим и четвертым лагерем. Это не радует, но другого варианта нет. Надо готовиться морально и физически к тяжелому штурму.

По плану Мысловский и Балыбердин должны занести в четвертый лагерь все необходимое для жизни и обработки маршрута до 8500, где им предстояло поставить палатку лагеря V. «Это их ос­новная задача, – уточняет Тамм. – Если у них останутся силы на выход к вершине, тогда начинает действовать система поддержки».

Установив лагерь V, двойка должна спуститься на ночевку в лагерь IV (8250), куда группа Иванова занесет штурмовой кислород и вернется в лагерь III (7800). Следующая за ними группа Ильинского забросит кислород на 8250 и вернется в лагерь III, который к тому времени покинет вышедшая вверх четверка Ивано­ва. Группу Ильинского по такой системе будет дозаправлять кислородом четверка Хомутова. Замкнут «шествие» к вершине Шопин и Черный.

Эта сложная схема, требовавшая ювелирной точности выпол­нения задач каждой группой, давала возможность (чисто теоре­тически) всем восходителям подняться на вершину в короткий срок. Еще раз напомним: приближался сезон муссонов, и прогнозы на начало мая не предвещали ничего хорошего. Напомним так­же и то, что Эверест уже не раз вносил свои коррективы в планы советской экспедиции.

27 апреля. Обитатели базового лагеря проснулись в тот день раньше обычного, чтобы проводить передовую двойку. Эдуард Мысловский и Владимир Балыбердин быстро позавтракали, попро­щались с товарищами и в шесть утра двинулись в путь. Прошли совсем немного. Шедший впереди Мысловский вдруг услышал звон­кий треск. Обернулся, Володя стоял по колено в воде – утренний лед не выдержал.

Решили отойти подальше, чтобы их «позора» не увидели провожающие. А то смех ведь: отправились на штурм самого Эверес­та, а провалились в ординарную лужу, не пройдя и сотни метров от базового лагеря. На безопасной дистанции остановились. Балыбердин надел запасные носки. Пошли дальше.

Двигались не торопясь, экономя силы. Поначалу ноги у Балыбердина мерзли, но вскоре выглянуло солнышко и высушило промокшие ботинки. Настроение улучшилось. Они не вспоминали больше об «инциденте с лужей», тем более что впереди их ждали куда более серьезные испытания.

Часов через пять, преодолев ледопад, добрались до 6100. Посидели в палатке промежуточного лагеря. Отдохнули, попили чаю и двинулись через Долину Безмолвия. Во второй половине дня дошли до лагеря I. Там их ждал Наванг. Еще раз посчитали кисло­род. Получалось, что должно хватить на троих: четыре баллона в четвертом лагере, два в третьем и по три попробуют вынести сами.

К вечеру в лагерь спустился Владимир Шопин. Он чувствовал себя прекрасно и был уверен, что при теперешней акклиматизации без труда дойдет до вершины, если представится возможность. «Я испытывал что-то вроде угрызений совести, – записал в дневнике Балыбердин, – от того, что вот мы идем на вершину, а Во­лодя встает в конец длинной очереди на восхождение. Я даже по­обещал ему составить компанию, если у него не окажется партне­ра. Я чувствовал себя очень хорошо, надеялся, что этот выход всех сил у меня не отнимет и для повторного подъема мне доста­точно будет короткого отдыха».

Забегая вперед скажем, что Балыбердину «составить компа­нию» своему товарищу не удастся; что ни Шопин, ни Черный так и не дождутся своей очереди выйти на штурм; что в очередной, детально разработанный план Эверест в очередной раз внесет свои существенные коррективы. Но не будем торопиться. Продол­жим все по порядку.

28 апреля. Утром Мысловский, Балыбердин и Наванг с тяже­лыми рюкзаками вышли из первого лагеря. Взяли много продуктов (без них, как потом выяснилось, можно было вполне обойтись), да еще по дороге снимали свободные карабины. Словом, нагрузились больше чем достаточно и вскоре почувствовали, что начала на­капливаться усталость.

Попросить у базы еще одного-двух шерпов в помощь хотя бы до лагеря II не догадались. Вообще рабочие взаимоотношения меж­ду носильщиками и восходителями сложились весьма своеобразно. Они скорее не помогали, а мешали общему делу.

– До самого конца экспедиции мы так и не смогли перест­роить свою психологию по отношению к нашим друзьям – высотным носильщикам, – вспоминает Владимир Балыбердин. – На протяжении всей жизни в альпинизме мы воспитывались на принципах полного самообеспечения, привыкли всегда рассчитывать только на собст­венные силы. Поэтому стеснялись попросить шерпов поднести что-нибудь из личных вещей или группового снаряжения, даже когда это было необходимо. И если на предыдущих выходах тяжелая рабо­та оправдывала себя, давая полноценную акклиматизацию, то на последнем подъеме все-таки следовало экономить силы.

К вечеру добрались до второго лагеря. Пока готовился ужин, Мысловский и Балыбердин, как могли, беседовали с Навангом. О Гималаях, о шерпах, об экспедициях на Эверест, в которых он принимал участие.

Навангу очень хотелось дойти до вершины по самому сложно­му пути. Он усердно помолился. Повязал Мысловскому и Балыбердину на шею красные ниточки, освященные ламой, дал им несколько священных зерен, которые надлежало немедленно съесть. Листочки с молитвами разбросал по ветру – белые клочки бумаги закружились в восходящих потоках воздуха и полетели куда-то вверх.

После ужина Балыбердин начал одеваться. В согретой дыхани­ем и примусами палатке было лишь два спальных места. Кому-то надо уходить. Володя оделся полностью: ночью на сильном ветру и морозе к пятнадцатиметровой дороге по узкой полочке, что вела к соседней палатке, необходимо относиться с полной серьез­ностью.

Мысловский забрался в спальный мешок. Надо хорошенько выс­паться и отдохнуть, начинается наиболее сложная часть пути. Наванг готовился к трудностям по-своему. Снова начал бубнить молитвы, прося у богов хорошей погоды и здоровья. Он угомонил­ся лишь на рассвете и заснул в полной уверенности, что теперь-то уж наверняка все будет хорошо.

29 апреля. Долго собирались к выходу из лагеря II. Рюкзаки оказались намного тяжелее запланированного веса. К тому же по дороге пришлось захватить кислород и веревки, которые шерпы, работавшие с Шопиным и Черным, не смогли донести до третьего лагеря.

Идти тяжело. Особенно трудно давались косые траверсы че­рез кулуары, где веревка закреплена концами, а середина прови­сает над обледеневшим желобом. Если поскользнуться и завис­нуть на зажиме,* долго будешь барахтаться с таким грузом.

У Наванга самый легкий рюкзак, но идет он тяжелее Мысловского и Балыбердина. Несколько дней назад, работая на заснежен­ных склонах без очков, он получил снежную слепоту. Теперь ему намного лучше, но непрекращающаяся резь в глазах отнимает дополнительные физические и моральные силы.

Несмотря на то что вышли поздно, да и продвигались дале­ко не спринтерскими темпами, поднялись в третий лагерь засвет­ло. Но в очередной раз опоздали на переговоры с базой. Мысловский и Балыбердин были вообще не аккуратны в выходах на связь во время своего последнего выхода на Гору. Сколько раз (осо­бенно в последующие дни) они откладывали вечернюю связь на бо­лее позднее время и снова опаздывали, заставляя волноваться всех в базовом лагере.

Вечером, получив очередной нагоняй от руководителя экспе­диции за опоздание, Мысловский и Балыбердин узнали две новос­ти, В базовый лагерь пришла группа Центрального телевидения во главе с их добрым знакомым Юрием Сенкевичем. Он принимал участие в медицинском обследовании восходителей как профессиональный медик. А в качестве ведущего «Клуба путешественников» (Сенкевич – участник экспедиций Тура Хейердала на «РА», «РА-II», «Тигрисе») готовил телесюжеты о спортивных сборах на Тянь-Шане и Памире.

Телевизионщики привезли из Москвы письма и магнитофонные записи голосов родственников и знакомых восходителей. Кононов вставил кассеты в экспедиционный магнитофон, и на 7800 послы­шались родные голоса. «Эдик окунулся в теплую домашнюю обста­новку в окружении своих трех женщин. Я вспомнил эту чудесную семью и не мог не позавидовать ему. Сколько нежности было в словах и сколько старания в песнях под пианино его жены и до­черей», – записал в дневнике Балыбердин. Ему самому, холостому и весьма замкнутому человеку, «передавала привет всего лишь развеселая компания приятелей-ленинградцев».

Вторая новость. Утром из базового лагеря вышли Иванов, Ефимов, Бершов и Туркевич. Накануне они предложили внести не­которые изменения в новую схему штурма. Группа планировала обес­печить кислородом не только передовую двойку, но и себя. Они хотели быть в меньшей зависимости от следующей за ними четверки Ильинского. Учитывая, что Мысловскому и Балыбердину пред­стояла тяжелая работа вдвоем, надо иметь в виду возможные чрез­вычайные события. Тамм обещал обсудить предложение на тренерском совете и сообщить позже о принятом решении.

30 апреля. Утром Мысловский, Балыбердин и Наванг долго прикидывали, как бы унести все необходимые грузы до четверто­го лагеря. Наконец нагрузились примерно так: Балыбердин – 29 килограммов, Мысловский – 27, Наванг – 26. (В базовом лаге­ре забеспокоились: слишком тяжелы рюкзаки для отвесных скал на этом участке маршрута). Балыбердин, выйдя часа на полтора раньше, прихватил из третьего лагеря еще и кинокамеру «Красногорск», которую занес сюда Шопин. Поднявшись до гребня, занял­ся съемкой.

Тем временем из лагеря вышел Наванг (он самый маленький из высотных носильщиков и огромный рюкзак почти с него ростом). Вслед за ним – Мысловский. Прошли пять веревок и оказались на высоте около 8000. Перед отвесным кулуаром шерпа неожиданно остановился и сказал подошедшему Мысловскому, что у него болят глаза. Тот отдал ему свои очки. Наванг надел их, поднялся еще на несколько метров. Снова остановился: «Извините, не могу. Не пойду…»

Расстроенный Наванг начал спускаться к третьему лагерю. Переложив в свой рюкзак его кислород, веревки, крючья, Мыслов­ский пошел вверх вслед за Балыбердиным, ушедшим уже далеко. Их отделяло примерно полтора часа пути и 120 метров по вертикали. Но иногда они видели друг друга и даже могли переговариваться. Продвигались вперед с неподъемными рюкзаками очень медленно. Слишком медленно.

На одном из отвесных участков Балыбердина качнуло маятни­ком – он оказался над выпуклой частью стены, почти не находя опоры для ног. Володя завис на зажиме над пропастью. Самостра­ховка* держала надежно, и он контролировал ситуацию. Несмотря на удобную конструкцию, рюкзак был все же слишком тяжел. Он бук­вально переламывал позвоночник и выворачивал плечи. С трудом Балыбердин выбрался из сложного положения и двинулся дальше.

Вскоре они оказались снова в зоне прямой видимости. «Свет­лого времени не больше двух часов! С таким грузом до темноты в лагерь не успеем! – крикнул Балыбердин Мысловскому. – Давай оставим по десять килограммов, а завтра вернемся!»

Эдик кивнул, не снимая маски, и остановился. Облегчив рюк­заки, быстрее пошли вверх. Разрыв между ними продолжал увеличи­ваться.

Повалил снег. Скалы стали скользкими как лед. Идти даже с облегченными рюкзаками стало еще труднее. В восемь вечера Балы­бердин, как обещал двумя часами раньше, когда находился на одиннадцатой веревке (из двадцати), не вышел на связь. Внизу стало ясно, что альпинисты поднимаются слишком медленно и дой­дут до 8250 в темноте.

Балыбердин уже почти подходил к лагерю, когда неожиданно услышал рядом голос напарника. Как он сюда попал? Ведь разрыв между ними постоянно увеличивался. Оказывается, чтобы успеть дойти до цели, Мысловский оставил на скальном крюке непосильный рюкзак. «Молодец, – подумал Балыбердин, – лучше хорошо отдохнуть в палатке и утром сходить за грузом со свежими силами, чем карабкаться всю ночь по этим сумасшедшим стенкам».

В полной темноте и изнеможении вползли они наконец в палатку четвертого лагеря. Долго и неподвижно лежали, приходя в себя. С большим опозданием вышли на связь, успокоив всех, кто ждал вестей от них в базовом лагере и на маршруте. Есть почти не хотелось, но пили много. Растворили сублимированные соки, потом заварили чай. Мысловский с удовольствием пил по­рошковое молоко.

Их движения из-за усталости и тесноты палатки были неук­люжими. Опрокидывали кастрюли и кружки. Приходилось снова то­пить снег и кипятить воду. Спать легли поздно. Балыбердин, шед­ший весь путь без кислорода, решил на сей раз впервые подклю­читься к баллону на ночь и поставил минимальный расход – 0,5 литра в минуту.

Еще при подготовке экспедиции «кислородный вопрос» обсуж­дался не раз и не два. Уже в Гималаях каждый восходитель само­стоятельно решал в зависимости от степени акклиматизации и самочувствия, пользоваться ли ему живительным газом или нет. Четверо: Бершов, Туркевич, Хомутов и Пучков не снимали масок ни днем, во время тяжелой работы на маршруте, ни ночью, во вре­мя сна, начиная с лагеря III (7800 м).

Остальные подключались к кислородной аппаратуре с высоты 8250. Валерий Хрищатый и Владимир Балыбердин поставили перед собой задачу совершить бескислородное восхождение, поскольку оно расценивается как более высокое спортивное достижение. Балыбердин, как мы уже знаем, начал пользоваться минимальным рас­ходом с 8250 во время сна. Удастся ли Хрищатому выполнить свою задачу? Время покажет.

О том, что значит кислород для восходителя на больших вы­сотах дает представление запись Михаила Туркевича в его днев­нике, сделанная им в четвертом лагере по пути к вершине: «Ближe к отбою, в целях экономии, провели остаток дня без кислоро­да. Все стали раздражительными, начали делать друг другу заме­чания по делу, а чаще всего без дела. Тогда и нашли способ из­бежать конфликтной ситуации: заставляли разбушевавшегося «кли­ента» дышать кислородом. В этих случаях его не экономили, полагались на сознательность дышащего живительным газом. В дейст­венности такого метода я убедился на себе. Сделал несколько глотков кислорода и увидел своих товарищей совершенно другими...»

1 мая. В базовом лагере праздник. По «улицам» и «площа­дям» палаточного городка прошла целая демонстрация с красными маркировочными флажками, которыми метили маршрут по ледопаду и Долине Безмолвия. Праздничное и веселое шествие закончилось торжественным митингом у флагштоков. «Главкормилец» Воскобойников накормил изысканным завтраком, пообещав нечто невообразимое на обед и ужин. Настроение у всех приподнятое. Впрочем, вечером оно омрачилось из-за событий, произошедших с передовой двойкой…

Утром, посоветовавшись, Мысловский и Балыбердин решили действовать следующим образом. Эдик пойдет вниз за оставленным вчера рюкзаком, а Володя начнет обрабатывать маршрут выше четвертого лагеря, чтобы успеть выполнить дневной план. Так и поступили.

До самого вечера Балыбердин навешивал веревки один, действуя по методу так называемого одиночного восхождения.* Острые и длинные снежные гребни чередовались с отдельными вертикальными скальными стенками.

«Если спустить эти скалы на высоту кавказских вершин, – вспоминает Балыбердин, – они не представляют собой трудности для скалолаза. Сложенные из горизонтальных слоев черного слан­ца с большим количеством трещин, они удобны для лазания при любой крутизне. Но здесь надо работать не в легком свитере и не в галошах (это любимая обувь советских скалолазов. – Д.М.). На ногах – тяжелые двойные ботинки с утеплителями по два килограм­ма каждый, на руках – толстые шерстяные рукавицы».

Проходить снежные гребни технически легче, но была опас­ность улететь с внезапно обвалившимся карнизом. К тому же не­удобно организовывать страховку. Балыбердину приходилось вы­рубать из снега огромные (диаметром до двух метров) тумбы и обвязывать их веревкой. К счастью, срывов удалось избежать.

За день он навесил пять веревок, пройдя примерно половину пути до 8500. В восемь вечера уже в полной темноте Балыбердин вернулся в четвертый лагерь и застал там Эдика, измученного, мрачного и... без рюкзака. «Известие о том, что у меня все улетело вниз, – запишет позже в дневнике Мысловский, – Володя принял молча – огорчаться не было сил».

...Захватив оставленный накануне рюкзак, кислород и кое-что из того, что не донес Наванг, ушедший вниз, Мысловский бла­гополучно продвигался вверх с невероятно тяжелым грузом. Оста­валось пройти совсем немного до лагеря IV.

Все произошло неожиданно и мгновенно – ноги потеряли чувст­во опоры, его качнуло, словно маятник, и бросило на нависающий участок. Самостраховка была слишком длинна и тяжеленный рюк­зак перевесил. Мысловский повис на веревке горизонтально к сте­не, спиной вниз.

Одна нога застряла в петле. Решил освободить ее, чтобы попытаться встать вертикально, – не получилось. Рюкзак душил его поясным ремнем. Попробовал закрепить его на веревке – не тут–то было. Силы кончались. Вдруг он почувствовал, что дышать стано­вится все труднее,

«И тут до меня дошло – кончился кислород, – рассказывает Мысловский. – Еще немного, и я потеряю сознание. И тогда все. Останусь висеть на этой веревке, пока не замерзну. Как тот ин­дийский альпинист из международной экспедиции в 1971 году. Он сорвался и повис. И никто из его спутников помочь ему не смог».

Сняв рукавицы, Мысловский попытался переключить запасной кислородный баллон – не удалось. Хотелось сорвать с лица ненуж­ную теперь маску – мешает каска. Расстегнув поясной ремень, сбросил рюкзак на предплечье. Рука удержать его не смогла. Рюк­зак полетел в бездну, а вместе с ним запасные рукавицы, верев­ки, крючья, кошки, кислород, вымпелы-флажки, что торжественно вручил им руководитель экспедиции перед выходом на штурм.

Сняв порванную маску, Мысловский с трудом отдышался. Ожес­точенная борьба с рюкзаком закончилась не в его пользу. Все жe удалось выбраться из критической ситуации. Цепляясь голыми руками за еле видимые трещины, медленно выбрался наверх. Вече­ром, лежа в палатке, он почувствовал, что подморозил руки. Так невесело заканчивался для передовой двойки этот праздничный день.

Сообщили на базу о невеселой истории с рюкзаком. Еще раз подсчитали оставшееся снаряжение и кислород. Получалось, что на завтра хватит. Потом остается надеяться на дополнительную заброску группы Иванова, пришедшей в тот день в третий лагерь. На пальцах рук Мысловского образовались белые пузыри. Некоторые из них лопнули, с помощью Балыбердина он залепил их пластырем.

2 мая. Базовый лагерь провожает на штурм Валиева и Хрищатого. (На следующий день выйдут Ильинский и Чепчев). Ритуал выхода к тому времени окончательно сложился. Накануне «главкормилец» принимает заказы на завтрак. Запретов для уходящих нет, все их гастрономические желания исполняются беспрекослов­но. Пока восходители завтракают, их походные фляги заполняются горячим чаем с добавлением сублимированного сока.

В сложенную из камня ритуальную печь шерпы засыпают мож­жевельник, и по всему лагерю разносится благовоние. (Высотные носильщики соорудили эту печь сразу же после выбора места для палаточного городка, оградив его к тому же разноцветными флаж­ками. На них начертаны молитвы. Ветер раскачивает флажки, и молитвы, в чем нисколько не сомневаются шерпы, постоянно идут прямо к богу).

Проводить восходителей собираются все обитатели базового лагеря и... две лохматые собачки. Когда и как они оказались здесь, никто вспомнить не может. Во всяком случае ведут себя четвероногие достойно (в кухню и палатки пробраться не пытают­ся) и вежливо (никого «из своих» не облаивают).

В начале седьмого Валиев и Хрищатый выходят из лагеря. Еще долго видны маленькие разноцветные точки, двигающиеся сре­ди бело-голубых глыб ледопада. Впрочем, до вершины им еще да­леко. Куда ближе к ней передовая двойка.

Балыбердин соорудил из мешка палатки котомку для Мысловского. Отдал ему свой кислород и маску. Взяв по три веревки, отравились обрабатывать маршрут выше. Без особого труда наве­сили две веревки и подошли к очень сложному участку. Пошел снег. Работать стало крайне трудно.

Володя проходит под нависающий участок скалы. До верхнего края остается совсем немного, и тут вылетает крюк. Сос­кользнув вниз на несколько метров, Балыбердин остановился. Отдышавшись, снова начал карабкаться вверх. Наконец стена прой­дена.

В этот момент неожиданно для себя Мысловский и Балыбердин услышали голос и увидели Сергея Бершова. (Пожалуй, они удивились бы меньше, если бы увидели на гребне снежного челове­ка). Группа Иванова делала запланированную ходку в лагерь IV. Пока ребята отдыхали в палатке, Сергей решил подбросить свой груз прямо к тому месту, где работала двойка. Кроме кислорода принес запасную маску. Балыбердин все же хочет попытаться дойти до вершины без кислорода;

Вскоре Бершов ушел (ему надо успеть спуститься на ночевку в лагерь III). Двойка продолжала обработку маршрута. Провесив еще две веревки, начали подниматься по крутому узкому кулуару, покрытому тонким слоем снега и льда. Начались ломкие, буквально трухлявые скалы. Один из камней все же свалился на голову Балыбердина, который не надел в тот день каску. Несколько минут Володя стоял, приходя в себя от сильной боли.

Пройдено еще две веревки. Вышли на относительно ровную площадку в самой верхней части контрфорса. Отсюда до западного гребня Эвереста не больше двухсот метров. Высота 8500. Здесь можно разбивать пятый лагерь. Оставив снаряжение, Мысловский и Балыбердин пошли ночевать в четвертый лагерь. На 8250 верну­лись поздно и поздно легли спать.

3 мая. Утром собирались долго. Весь груз трудно было уместить в единственный рюкзак, а котомка Мысловского вмещала совсем мало. Пришлось Балыбердину повесить кинокамеру на шею. Вышли только в час дня. Примерно в это же время группа Иванова по согласованию с базой начала подниматься в опустевший четвертый лагерь.

К шести вечера передовая двойка добралась до конца навешанных ими вчера веревок. Пока Балыбердин связывался с базовым лагерем, Мысловский прошел немного дальше в поисках более удоб­ного места, но ничего путного не нашел. Внизу виднелся четвер­тый лагерь. Попросили группу Иванова скорректировать по рации место установки палатки.

Часа за полтора активной работы удалось подготовить вполне приличную площадку. Когда поставили палатку, было уже совсем темно. Приближался, быть может, самый тяжелый и ответственный в их жизни день.

Они не знали, хватит ли сил победить Эверест. Но вопроса, идти на вершину или нет, для них не существовало. Конечно, идти. До нее оставалось всего 348 метров по вертикали. Всего несколько часов подъема. Несколько часов пути из их долгой альпинистской дороги, измерявшейся на двоих четырьмя десятилетиями.


Около трех десятилетий из их общего альпинистского стажа приходится на долю Эдуарда Мысловского. За особую неторопливость и плавность движений на марш­руте друзья зовут его медведем. Да и в обычной, су­губо земной жизни он производит впечатление медли­тельного человека, хотя успел сделать немало. Окон­чил два высших учебных заведения, защитил кандидат­скую диссертацию и теперь доцент Всесоюзного заочного машиностроительного института. Ко всему прочему ус­пел сняться в нескольких художественных фильмах в качестве каскадера.

Его спортивная биография тоже богата разными событиями и достижениями. Он заместитель председа­теля Федерации альпинизма СССР, обладатель почетного звания «Снежный барс». Одиннадцать раз поднимался на семитысячники Советского Союза (из них пять раз руководителем), неоднократный чемпион страны в классе высотных восхождений. Словом, Эдуард – один из опытней­ших советских альпинистов. Но он старше всех, идущих на штурм Эвереста. Ему 44 года и пик формы у него позади. На его стороне опыт и удивительная сила воли.


Не случайно, наверное, отвечая на вопрос о том, какую чер­ту характера он ценит выше всего в напарнике, Владимир Балыбердан сказал: «Очень ценю в Эдике удивительную силу воли. После этой истории с рюкзаком нужно было сконцентрировать все моральные и физические силы, чтобы продолжать путь к вершине».

А вот ответ Эдуарда Мысловского на аналогичный вопрос: «Одно из основных качеств Володи – смелость. Расчетливая сме­лость. Он проходит самые сложные участки быстро, но осторожно. Каждое движение продуманно, элемент риска сводится к минимуму – ценнейшее качество для альпиниста».


33-летний Владимир Балыбердин пришел в альпи­низм в двадцать лет – по нынешним меркам это «прек­лонный возраст» для начала серьезных занятий спортом. Он учился тогда в одном из институтов Ленинграда. Почему начал заниматься именно альпинизмом? «Просто в другие секции меня не брали. Не подходил по ряду параметров. А вот в альпинистскую взяли», – весьма прозаически отвечает Володя.

Он вообще немногословен. «Ему легче на гору сбегать, чем рассказывать о себе», – шутят о нем товарищи. Первая вершина Балыбердина с труднопроиз­носимым названием Маль-Чеч-Корт на Кавказе чуть пре­вышала три тысячи метров. Потом были более высокие горы и более сложные маршруты.

В 1980 году ленинградская Федерация альпинизма включила его в список кандидатов в гималайскую сбор­ную. Он успешно прошел все круги пристрастного от­бора. И вот теперь до самой главной вершины планеты оставалась всего одна ночь и 348 метров по вертикали.


Последняя ночевка в пятом лагере. Трепещущая на неистовом ветре оранжево-сине-красная палатка кажется со стороны крошеч­ной живой букашкой, заброшенной неизвестно кем и неизвестно за­чем в мертвое царство снега и льда. В палатке двое усталых лю­дей. Они долго не могли разжечь примус. Потом, когда он нако­нец разгорелся, вода не хотела долго закипать. Им так и не уда­лось напиться вдоволь.

Их движения медленны, но неаккуратны. Неожиданно послышал­ся металлический звук. Мысловский случайно задел кислородный баллон, лежавший у входа в палатку, и тот шустро полетел по Южной стене Эвереста. Балыбердин посмотрел, не улетел ли заод­но его ботинок, лежавший рядом с баллоном. К счастью, нет. Они все делают медленно и молча. Разговаривать нет сил.

Очень холодно. Палатка превратилась в ледяной шатер. Дви­нешься неосторожно – сыплется иней. От промозглого холода не спасают ни шелковые стенки палатки, ни спальные мешки, ни теплая одежда. Холод проникает повсюду. Минимальный расход кислорода не позволяет ни согреться, ни заснуть. Ночь прошла в полудреме.

4 мая стало самым напряженным и насыщенным днем в сравни­тельно короткой биографии первой советской экспедиции на Эверест. Он вместил множество событий, трагичных и радостных у вершины Горы и у ее подножия. Чтобы проследить за всеми, при­дется разделить этот самый длинный день на часы, даже минуты...

2.00. Боясь проспать, Балыбердин очнулся и начал расталкивать Мысловского. Накануне договорились встать и собраться как можно раньше. Сколько часов займет штурм, они не знали. Решили выйти из пятого лагеря с первыми лучами солнца, чтобы иметь в запасе побольше светлого времени. Эдик никак не хотел просыпаться ни в два, ни в три часа ночи. Лишь в начале пятого стал подниматься.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Балыбердин.

– Не очень, но я пойду, – ответил Мысловский.

Володя починил насос примуса, который начал некстати ба­рахлить, растопил немного воды и приготовил чай. Потом он долго возился с задубевшими на морозе ботинками. (Вечером, сняв их перед сном, забыл положить в спальник). Пришлось отогревать внушительных размеров ботинки с утеплителями на примусе. Наконец все готово к выходу.

6.15. Связавшись двадцатиметровой веревкой, Владимир Балыбердин и Эдуард Мысловский покинули пятый лагерь. Володя, шедший по-прежнему без кислорода, впереди – с кинокамерой, фото­аппаратом, рацией и "железом". За ним – Эдик с двумя баллонами в котомке. Расход живительного газа он поставил на минимум: литр в минуту. Сильный северо-западный ветер. Мороз около соро­ка градусов.

Прошли оставшиеся двести метров контрфорса. Поднялись на основной, Западный гребень Эвереста. Ледяной ветер стал здесь еще сильнее – начали мерзнуть руки и ноги. Отметку на гребне решили не делать. Уверены, что вернутся засветло и увидят с не­го палатку пятого лагеря. Солнце всходило, но его лучи не до­ставали восходителей, идущих в тени вершины.

6.30. Алексей Москальцов и Юрий Голодов вышли из базового лагеря. Вскоре достигли того места, где все обычно оставляли кошки* и ледорубы, чтобы не таскать их на себе. Как правило, кошки надевали здесь же, у большого камня. Москальцов и Голодов решили сегодня идти без них до первой веревки на ледопаде. Еще через полчаса двойка начала подъем.

Прошли первые метры и услышали мощный гул. Громадные глыбы льда, увлекая за собой сотни тонн снега, катились с перева­ла Лхо Ла. Лавина докатилась до того места, где они должны бы­ли надевать кошки. На некоторое время базовый лагерь утонул в клубах снежной пыли. Поднялись еще метров на сто, и снова гро­хот ледового обвала.

Как будто бы два грозных предупреждения об опасностях, что вечно подстерегают человека в горах. Внизу заволновались. Когда снежные облака рассеялись, на ледопаде стали хорошо вид­ны две маленькие точки. Москальцов и Голодов быстро и уверенно преодолевали коварный Кхумбу.

8.00. Валентин Иванов из четвертого лагеря связался с ба­зой и передал информацию о движении Балыбердина и Мысловского. (Наверху очень холодно. Мерзнет питание в рации. Переговоры передовой двойки с базовым лагерем приходится ретранслировать). Вскоре группа Иванова начала подъем на 8500.

8.15. Мысловский и Балыбердин продвигаются по поясу рыжих скал. Идут слишком медленно, явно недооценив сложность маршру­та. Впрочем, их вины в этом нет. Еще перед приездом в Гималаи руководители экспедиции выясняли, сколь сложен последний учас­ток пути по Западному гребню. По описанию югославов, впервые прошедших его в 1979 году, выходило, что большую часть пути мож­но преодолеть пешей ходьбой, лишь в двух местах финальный отре­зок осложнен скалами третьей и пятой категории трудности.

На самом деле все оказалось куда сложнее. Никакой пешей прогулки. Сплошное лазание, часто далеко не простое для этой космической высоты и холода. Проходя один из трудных участков, Балыбердин снял на пару минут рукавицы, а потом больше четверти часа отогревал онемевшие пальцы до появления боли – значит, во­зобновилось кровообращение.

Двойка продвигалась вперед. Продвигалась, но слишком мед­ленно. Решили удвоить Мысловскому подачу кислорода, прекрасно сознавая, что теперь его может не хватить на обратный путь. Пош­ли быстрее, хотя "быстрее" в данном случае – понятие весьма отно­сительное. Они часто останавливались, переводили дыхание, соби­рались с силами, которых оставалось с каждым шагом все меньше. И снова вперед, преодолевая нескончаемые 348 метров.

8.30. «При переходе трещины, – передал на базу Юрий Голо­дов, – потерял равновесие и упал вниз Леша Москальцов. Сильно ушиб переносицу, травмировал ногу. В сознании. Чувствует себя нормально... Если к нам пойдет доктор и еще кто-нибудь, мы его спустим».


Алексей Москальцов из Харькова, потомственный альпинист. Один из самых молодых в экспедиции – 30 лет. Его отец, известный советский восходитель, с раннего возраста брал сына в горы, обучая премуд­ростям лазания по скалам. Усилия не пропали даром. В двадцать лет Алексей стал мастером спорта по спор­тивному скалолазанию (случай уникальный). Позже не раз становился чемпионом и призером первенств страны в этом виде соревнований.

К высотному альпинизму приобщился недавно. Лишь за два года до выезда в Гималаи совершил свое первое восхождение на семитысячник. Потом еще два, причем один раз руководителем экспедиции.

Москальцов работает в харьковском Институте проблем машиноведения Академии наук Украинской ССР. Не женат. Перед отъездом в Непал говорил в шутку (а может быть, и нет) друзьям: «Сначала надо забраться на Эверест, а уж потом семьей обзаводиться!»


Внизу оптимизм Голодова мало кто принял всерьез. «Если бы Москальцов мог сам идти, они бы и пошли вдвоем. Уж очень настойчиво он вызывает доктора и группу сопровождения», – сказал Орловский. Решили, что на ледопад, кроме доктора, выйдут Трощиненко, Хомутов и Пучков.

10.00. Спасательная группа подошла к Москальцову. Он ле­жал на расстеленной одежде в полном сознании. Левая часть лица распухла и посинела. Глаз полностью заплыл. Обильное кровоте­чение из носа. Множество ушибов на голове и теле. На левой голени глубокая рана, нанесенная, вероятно, зубом кошки при падении. Что произошло, не помнит.

Произошло вот что. Проходя через очередную трещину по дюралевой лестнице, Алексей оступился, потерял равновесие и, падая, схватился за веревочные страховочные перила. Крюк, на котором они были укреплены, не выдержав резкого рывка, выско­чил из льда. Москальцов обрушился вниз, пролетев пятнадцать метров (это высота пятиэтажного дома).

Его спасло чудо. От сильного рывка он перевернулся и по­летел вниз ногами. Падая, скользил временами по стене трещины. Внизу лед, к счастью, был прикрыт толстым слоем снега. Алек­сей потерял сознание и только через несколько минут ответил Голодову: «Жив!» С трудом привязался к спущенной веревке, и напарник поднял его наверх.

«Постепенно до меня начинает доходить весь ужас происшед­шего, – вспоминает тот момент Москальцов. – Все кончено! То, к чему так стремился и был уже совсем близко, стало вдруг та­ким недостижимо далеким. Никогда, никогда в жизни уже не удаст­ся мне взойти на Гору... Судьба выдала единственный шанс и тут же отняла его. Отчаяние и горечь охватили меня, к горлу подка­тился ком. Юрка утешает меня, прикладывает снег. Говорит, что в конце концов ведь повезло, могло быть и хуже. Но я этого не могу понять. Разве может быть что-то хуже?»

Пока доктор осматривал Москальцова, он лежал на снегу и... плакал. Не от боли (он почувствовал ее позже) и не от счастья, что чудом остался жив (он поймет это потом). Плакал потому, что из-за злосчастной трещины на ледопаде, которую не раз благополучно проходил, его главная вершина отдалилась на недосягаемое расстояние.

Заключение Орловского: «Черепно-мозговая травма, сотря­сение мозга, множественные ушибы тела. Нельзя исключать пере­лом костей черепа. Самостоятельно двигаться противопоказано. Надо транспортировать по ледопаду, сидя на станке, далее на носилках в базовый лагерь». Доктор сообщил по рации свое за­ключение. Снизу им навстречу вышла большая группа членов экс­педиции и шерпов.

12.00. Балыбердин и Мысловский продолжают свой медленный подъем. Володя тщательно («Слишком тщательно», – как он потом скажет) выбирал маршрут, просматривая разные варианты. («Надо было просто идти и идти, так как почти всегда варианты оказыва­лись одинаковыми по сложности, а путь в общем довольно логичен и однозначен»).

У Мысловского кончился первый баллон кислорода. Они не знали, сколько еще времени подниматься до вершины. Решили на последнем баллоне снова поставить минимальный расход кислоро­да – один литр в минуту. Скорость движения у Мысловского вновь упала, но он не тормозил Балыбердина, который шел теперь тоже очень медленно.

Слева виднелся Северный гребень. Мало-помалу, он прибли­жался к восходителям. На юге красовалась панорама Центральных Гималаев с пиками Лхоцзе и Макалу. На севере громоздились вершины, переходящие в коричневое Тибетское нагорье. А над всем этим, на фоне ослепительно белоснежных пиков – темно-синее пок­рывало неба. Снизу поднимались облака, заполняя долины и укуты­вая хребты клубящимся туманом.

Начались припорошенные снегом серые наклонные плиты, на­поминающие огромных размеров черепицу, а еще точнее, гигантскую лестницу. Поднимаясь на очередную скальную ступеньку, видели перед собой следующую. А вершины все нет и нет. «Лестница» вывела к очередному серьезному препятствию – двадцатиметровой стене.

– Как думаешь, далеко еще? – спросил Балыбердин.

– После стены уже простая дорога, – ответил Мысловский, хорошо теоретически знавший маршрут. – Здесь можно оставить «железо».*

Володя выложил на снег кошки, крючья, карабины, молоток, оставив только рацию, кинокамеру и фотоаппарат. Преодолели сте­ну и увидели относительно пологий заснеженный склон.

Снежными взлетами* он уходил вверх, кое-где перемежаясь разрушенными серыми скалами. Все чаще встречались следы пребывания предыдущих экспедиций: они видели то пустой желтый кис­лородный баллон, то остатки рации, то брошенный кем-то ледовый молоток.

14.15. «Идем и идем вверх. Каждый следующий взлет принима­ем за вершину, а ее все нет и нет... Когда же наконец все кончится?» – послышался в базовом лагере голос Балыбердина.

Монотонная ходьба выматывала не меньше, чем лазание по скалам. Точнее, техническая работа отвлекала от посторонних мыслей. Теперь на этом простом пути они поняли, насколько устали.

Не возникало желания смотреть вокруг. Никаких эмоций и лишних движений. Несколько шагов – остановка. Еще несколько – снова отдых. «Наконец склон начал выполаживаться, – опишет позже в дневнике последние метры пути Балыбердин. – Камни уступили место плавно поднимающемуся чисто снежному гребню с круты ми скатами на север и юг. Верхняя видимая точка не отдалялась, как раньше, по мере подъема, а стала понемногу опускаться. Еще чуть-чуть и глаза окажутся на одной с ней горизонтали».

14.35. Балыбердин вызвал базу: «Во все стороны пути только вниз». Тамм поздравил с победой и спросил, где напарник. «Скоро подойдет», – ответил Балыбердин. Через десять минут на вершину Эвереста поднялся Мысловский. Володя не успел настроить кинокамеру, но Эдик, несмотря на его просьбы, не останавлива­ясь, прошел мимо и обессиленный плюхнулся на снег. Победа далась ему на пределе сил.

– Первые ощущения после победы? – вспоминает Владимир Балыбердин. – Неимоверная усталость. Но и облегчение: до самого конца шел без кислорода, и теперь оставался лишь путь вниз, где с каждым метром легче дышать. Еще я подумал: «Что бы теперь ни случилось с погодой, с маршрутом, с нами – все равно, русские побывали на Эвересте».

– Мы не обнимались, не целовались, не кричали от радости – сил не было, – добавляет Эдуард Мысловский. – Я чувствовал полное удовлетворение восхождением. Не потому, что именно мы взошли первыми (это дело случая; на нашем месте вполне могли оказаться другие), а потому, что по пройденному пути легче будет идти нашим товарищам. Не физически легче – морально.

Вершина Эвереста – это небольшой снежный купол, на котором одновременно уместятся не более пяти-шести человек. Там было пусто. Все, что альпинисты приносят с собой, либо сдувается, либо засыпается снегом. Единственное, что напоминало о присутствии здесь восходителей, так это кусочек дюралевой трубки, торчавшей из снега. На ней трепетали на ветру обрывки выцветших вымпелов.

В 1975 году китайские альпинисты затащили по частям и установили на вершине триангуляционный знак – трехметровую тре­ногу из дюралевых трубок. Последующие восходители обычно при­вязывали к ней вымпелы, флаги, различные сувениры в доказатель­ство того, что побывали именно на Эвересте, а не на его предвершинах. Постепенно снег заметал треногу. И вот теперь от нее остался лишь небольшой кусочек сантиметров в пятнадцать. Так что Эверест за последние годы «подрос» еще почти на три метра.

Непальский офицер связи, который должен был из базового лагеря зафиксировать достижение вершины, задавал по рации че­рез переводчика вопросы: «Где Лхоцзе? Какого цвета вершина? Где расположена тренога? Как выглядит окружающая панорама?»

Как она выглядит? Незабываемо! Выше – только небо, ниже – нагромождение остроконечных пиков, толпящихся вокруг до самого горизонта. Самый высокий из ближайших восьмитысячников Лхоцзе казался отсюда не такой уж высокой горой. Величественная, суровая и безбрежная панорама Гималаев потрясала и гипнотизи­ровала. От нее трудно оторваться, но надо выполнять обязатель­ную программу.

Балыбердин и Мысловский достали кинокамеру и фотоаппарат, сняли друг друга, саму вершину с торчащим из нее кусочком треноги, окружающую панораму, которую постепенно начали затягивать облака. Надо уходить вниз.

– Не задерживайтесь, спускайтесь вниз скорее, спускай­тесь, – торопил их из базового лагеря Евгений Тамм. – Потому что поздно будет, поздно. Дороги, боюсь, не найдете, не найдете дороги. Как понял?

– Все ясно, все ясно... – донеслись сверху отрывистые сло ва Балыбердина. – Оставляем баллон... кислородный баллон двести восемьдесят... сто тридцать семь... к треноге... верхушке треноги...

15.15. Двойка начала спуск. Прошли несколько метров, Мысловский остановил напарника: «Что ты скажешь, когда приедешь домой? Ведь тебя спросят: камень привез?» Балыбердину эта мысль понравилась, и он быстро набросал в рюкзак несколько килограммов известняка. Теперь скорее вниз. Светлого времени ос­талось немного.

15.40. Группа Иванова, находящаяся в пятом лагере, свя­залась с базой и узнала о выходе двойки на вершину. И без того хорошее настроение еще более улучшилось. (О падении в тре­щину Москальцова наверх не сообщали). Добравшись до 8500, они расширили площадку, на которой стояла палатка, приготовили обед и с аппетитом уплетали суп-харчо, закусывая его салом с сухарями.

Все чувствовали себя превосходно (редкий случай на столь больших высотах) и не сомневались, что скоро в лагерь вернет­ся передовая двойка, что все вместе «в тесноте, но не в обиде» проведут ночь, а утром своей четверкой выйдут на штурм. Они не предполагали тогда, что Эверест в очередной раз нарушит их радужные планы.

16.00. В базовый лагерь спустилась с ледопада спасатель­ная группа. Москальцов хорошо перенес транспортировку и чувст­вует себя неплохо. Опасения Орловского насчет перелома костей черепа, к счастью, не оправдались. По мнению доктора, опасать­ся за его жизнь нет оснований. И все же при первой возможности Москальцова надо эвакуировать вниз.

16.15. Прошел ровно час, как Балыбердин и Мысловский на­чали спуск с вершины. Поначалу, несмотря на вновь навалившую­ся усталость, шли медленно, но спокойно. Вскоре облачность поднялась настолько, что они оказались словно в молоке. Ви­димость ухудшилась. Пошел снег. Скалы стали скользкими и опас­ными. И без того медленный темп спуска вовсе замедлился.

До наступления темноты оставалось не больше двух часов, а они прошли всего ничего. Сил с каждой минутой становилось все меньше и меньше. После некоторых раздумий решили сообщить руководству экспедиции, что находятся в аварийной ситуации и нуждаются в помощи товарищей.

16.45. Рации в базовом и пятом лагерях, постоянно вклю­ченные на прием, заговорили прерывистым голосом Балыбердина:

– ...Я думаю, что до 8500 мы не спустимся... Хотя бы выш­ли... навстречу... с кислородом, что ли... потому что... исклю­чительно медленно... все происходит... Если есть возможность... горячий чай... и что-нибудь поесть.

– А где вы сейчас, Володя? Как далеко от вершины спусти­лись? Как оцениваешь высоту? – спросил Тамм.

– Я оцениваю... 8800... – ответил Балыбердин.

– Володя, хорошо, мы что-нибудь сообразим... – вмешался в разговор Иванов, мгновенно поняв всю сложность ситуации: Мысловскому и Балыбердину грозит «холодная ночевка».

Что значит «холодная ночевка» на такой немыслимой высоте, известно каждому альпинисту. Это конец...



Вторая глава

ЭВЕРЕСТ: ИСТОРИЯ ПОБЕД И ПОРАЖЕНИЙ


Нет, пожалуй, другого высокогорного района, который пользовался бы столь пристальным и непоколебимым вниманием альпи­нистов из разных уголков земли, как Гималаи. Быть может, ни в одних других горах не совершалось столько подвигов в противо­борстве человека с природой, и нигде больше не происходило столько трагедий.

"Гималаи" в переводе с хинди – "царство снегов". Действи­тельно, это одно из крупнейших естественных хранилищ снега и льда. Простираясь от 73° восточной долготы на северо-западе до 96° восточной долготы на юго-востоке, Гималаи вытянулись почти на две с половиной тысячи километров, достигая на отдельных участках ширины 350 километров. Этот высочайший горный хребет отделяет суровое Тибетское нагорье от знойного полуострова Ин­достан.

Величавое спокойствие заснеженных гималайских громадин, уходящих далеко в голубую прозрачную высь, обманчиво. Ежеми­нутно здесь с оглушительным грохотом сходят лавины и камнепа­ды; медленно сползают вниз гигантские ледники, оглашая глубокие ущелья канонадой трескающегося льда; стремительно бегут горные речушки, преодолевая на своем пути бесчисленные пороги и стремнины. В недрах "царства снегов" не затихают горообразо­вательные процессы. Свидетельство тому – большие и малые землетрясения, неустанно сотрясающие Гималаи и их ближайшие окрестности.

Самая высокая здешняя горная цепь – Главный гималайский хребет, возвышающийся в среднем на 6000 метров. Каждая его вершина поднимается над плотно сомкнутым рядом других, протянув­шихся зубчатым частоколом с запада на восток. Здесь расположены десять из четырнадцати восьмитысячников планеты. Здесь же, в самом сердце Гималаев, в географической точке с координатами 27°59° 16°* северной широты и 86°55°40°*' восточной долготы на­ходится "макушка планеты" – легендарный Эверест.

У этой вершины несколько названий: непальское – Сагарматха (Властелин неба), тибетское – Джомолунгма (Богиня – мать гор) и европейское – Эверест.

Относительно "роста" Горы долгое время не было полного согласия. Различные измерения давали разные высоты: 8839,8 (так считалось в прошлом веке), 8882, 8888, 8842... В конце концов появилась цифра 8848, которую в настоящее время счита­ют наиболее точной.

История открытия высочайшей точки планеты самая что ни на есть прозаическая. Она не связана ни с великими географи­ческими экспедициями, ни с романтическими приключениями все­мирно известных или вовсе безвестных путешественников, Эверест открыли совершенно случайно... в тиши кабинета.

В середине прошлого века английские топографы вели под­робное изучение Непальских Гималаев, Они, правда, не пытались подниматься на высокие пики (это считалось в те времена абсо­лютно бесперспективным занятием), а производили засечки хоро­шо видных издалека вершин, которые имели широко известные мест­ные названия. Всем остальным безымянным и вроде бы ничем не примечательным пикам, попавшим в поле зрения, присваивались порядковые номера.

После долгих полевых фотосъемок топографы уточняли коор­динаты и высоты характерных точек. Как-то один из сотрудников геодезической службы, склоненный над заваленным таблицами и ма­тематическими выкладками столом, вдруг подпрыгнул от радости и закричал: "Я открыл величайшую вершину мира!" Высочайшей точкой планеты оказался скромный, засеченный на заднем плане пик, обоз­наченный римской цифрой XV. Случилось это, если можно так выразиться, застольное открытие в 1852 году.

Еще через четыре года англичане после долгих раздумий наз­вали "Пик XV" – Эверестом по имени своего соотечественника пол­ковника Джорджа Эвереста, возглавлявшего некогда Геодезический комитет Индии. Кстати говоря, сам полковник никакого отношения к открытию вершины не имел (он покинул Индию почти за десять лет до этого события), да и саму гору в глаза никогда не видел.

Как бы там ни было, но открытие стало шумной сенсацией. А каждая сенсация, как известно, порождает массу споров, слухов, домыслов и самых невероятных гипотез. В данном случае их было особенно много – ведь речь шла, шутка ли сказать, о самой высо­кой горе планеты. Но до Эвереста этот почетный титул носила не одна гора, не две, даже не три.

Несколько столетий считалось, что нет горы выше, чем Монблан (4807 м) в Альпах. В 1745 году пальма первенства неожидан­но перешла к вулкану Чимборасо (6300 м), открытому французской геодезической экспедицией в Андах. В начале ХIХ века географы несказанно удивились, выяснив, что существуют куда более высокие вершины, превышающие 8000 метров. Высочайшей точкой планеты стал считаться пик Дхаулагири (8221 м) в Центральных Гималаях. Затем почетный титул перешел к другому гималайскому восьмитысячнику – Канченджанга (8598 м).

И вот в 1852 году появился очередной претендент на мировое первенство. Очередной, но может быть, не последний? Эту версию поспешил проверить в частности немецкий географ Герман фон Шлагинтвейт, срочно отправившийся в Гималаи после сенсации с "Пиком ХV".

Своими "исследованиями" он действительно опроверг (времен­но) приоритет Эвереста, ошибочно приняв его за вершину, которую местные жители называли Гауризанкар. Тем не менее, ученому удалось убедить всех (кроме англичан) в правильности своего открытия. Более полувека именно Гауризанкар на большинстве географических карт значился высшей точкой планеты.

Только в начале нашего века справедливость восторжество­вала. После более точных замеров выяснилось, что Эверест и Гауризанкар – совершенно разные вершины, отдаленные друг от друга почти на шестьдесят километров. Больше того, оказалось, что высота эверестского лжеконкурента невелика – всего 7145 метров. Казалось, что теперь авторитету Эвереста ничего не гро­зит. Но не тут-то было.

В последующие годы предпринимались неоднократные попытки доказать, что есть на земле вершины и повыше – девятитысячники. Особо усердствовали американцы. В 1929 году они сообщили о существовании Миньяк-Ганкара в Тибете высотой 9145 метров, но оказалось, что гора на километр с лишним пониже. В 1944 го­ду газеты поведали изумленному миру документальный рассказ американского летчика о пике на границе Тибета и Китая, кото­рый был намного выше его самолета, летящего на высоте 9300 метров. Позже выяснилось, что в этом районе нет не только девятитысячников, но и семитысячников.

Тем не менее пять лет спустя неунывающие янки с большой помпой проводили в Гималаи отлично оснащенную экспедицию на поиски горы, превышающей Эверест. По возвращению руководитель экспедиции некто Л. Кларк заявил, что такая вершина обнаружена – 9040 метров. Но очередная сенсация оказалась очередной липой. Больше американцы не искали девятитысячников, а англичане тем временем настойчиво штурмовали Эверест, который так и остался (во всяком случае на сегодняшний день) высочайшей точкой плане­ты.

Теперь уж трудно установить, кому первому пришла в голову мысль взобраться на Эверест. Во всяком случае, англичанин Чарльз Брюс еще в 1893 году планировал восхождение. В конце XIX – самом начале XX века англичане пытались орга­низовать альпинистские экспедиции в Гималаи, но по разным причинам они срывались.

Лишь в 1921 году английские альпинисты, выйдя из Дарджилинга в Западной Бенгалии и обогнув Непал с востока, дошли до подножия Эвереста. Маршрут этот длиной почти в пятьсот километров далеко не самый удобный, но границы Непала оставались по-прежнему наглухо закрыты для иностранцев. Так что идти более коротким и удобным путем с юга не представлялось возможным.

В I921 году англичане не ставили перед собой задачу штурмовать гору. Они провели чисто разведочную экспедицию, которая увенчалась значительным успехом. Во-первых, удалось составить подробную обзорную карту района. Во-вторых, небольшая группа во главе с лучшим английским альпинистом того времени Мэллори сумела подняться на перевал Чанг-Ла (6985 м), наметив наиболее вероятный маршрут на северное ребро и далее на вершину.

Итак, первый шаг был сделан. За ним последовал второй – более решительный и уверенный. В 1922 году несколько альпинис­тов впервые смогли, поднимаясь к вершине гималайского исполина, выйти за пределы восьмикилометровой высоты. Но именно с этого шага Эверест открыл счет своим жертвам – семь шерпов погибли в лавине.

Наибольший успех из всех довоенных экспедиций англичан выпал на 1924 год, хотя этот успех был вновь омрачен гибелью людей. После первой безуспешной попытки Э. Нортона и Т. Сомервелла на штурм вершины вышли молодой альпинист Э. Ирвин и его много­опытный товарищ Д. Мэллори, у которого это была третья по счету экспедиция на Эверест за последние четыре года.

Двойка успешно начала подъем из штурмового лагеря на вы­соте 8145 метров, относительно быстро продвигаясь вперед. По­том их фигуры скрылись в тумане и, спустя какое-то время, пока­зались вновь. На снежном склоне, ведущем к последнему уступу у подножия вершинной пирамиды, снизу была видна движущаяся точка, которая приблизилась к снежному выступу. Следом появилась вто­рая, на гребне они встретились. Затем первая точка приблизилась к скальному выступу и вскоре оказалась наверху, вторая сделала то же самое. Мэллори и Ирвин находились на высоте примерно 8540 метров. До вершины оставалось совсем немного.

Потом все это захватывающее зрелище скрылось в тумане. Больше никто и никогда их не видел. До сих пор не прекращаются споры о том, покорили ли они гору или погибли на ледовых склонах за несколько сот метров до вершины? Что стало причиной их смерти? На эти вопросы нет и вряд ли когда будет ответ. Правда, спустя девять лет на высоте 8450 метров был найден ледо­руб Мэллори или Ирвина, хранящийся ныне в лондонском Альпий­ском клубе. Впрочем, эта находка нисколько не прояснила причи­ну трагедии. Эверест умеет хранить свои тайны.

В последующие, предвоенные годы англичане организовали еще несколько экспедиций со стороны Тибета. Загадок станови­лось все меньше, успех был, казалось, рядом – всего в несколь­ких сотнях метров. Но как раз на эти метры не хватало то сил, то удачи. Экспедиции отступали вниз, часто теряя на склонах своих товарищей.

Оказалось, что достичь Южного и Северного полюсов намно­го проще, чем взглянуть на мир с вершины Эвереста, кем-то об­разно названного «третьим полюсом» земли. Рождались невероятные истории. Будто бы каждую экспедицию неотступно сопровож­дают тени погибших. Будто бы покорить великан невозможно, потому что сама природа бдительно охраняет его от людей.

Но попытки покорения Эвереста не прекращались. На него, кстати, пытались покушаться не только отлично оснащенные экс­педиции, но альпинисты и даже неальпинисты-одиночки. Самый известный из них – англичанин Морис Уилсон.

Демобилизовавшись из британской армии в чине капитана, он решил целиком посвятить себя религии. Вскоре он пришел к выводу, что подняться на Эверест не так уж сложно. Надо только трехнедельным постом очистить себя от земной скверны и, укре­пив таким образом тело и дух, смело идти вверх.

Для начала он решил вылететь из Индии в сторону Эвереста и, посадив самолет на его склоне, пешком отправиться на вер­шину. Но самолет задержали в Индии английские власти. Тогда Уилсон тайно проник в Тибет, приобрел местную одежду и, наняв трех проводников, отправился в дорогу. Не имея никакого альпи­нистского снаряжения и никакого опыта, он все же ухитрился доб­раться до высоты 6400 метров.

Проводники попытались уговорить Уилсона прекратить беспо­лезные попытки, но, не добившись успеха, ушли вниз. Несколько раз полубезумный отставной капитан в одиночку пытался поднять­ся еще выше на Северное седло (7000 м), но без успеха. В конце концов он умер от истощения и обморожений. О его злоключениях стало известно из дневника, который нашли год спустя, в 1935 году, английские альпинисты рядом с трупом Уилсона.

Попытки проникнуть без разрешения властей в Тибет и взой­ти на вершину повторялись еще дважды: в 1947 году канадским альпинистом Э. Денманом и в 1951 году датчанином К. Бекер-Ларсеном. Но никому из них не удалось подняться даже на Северное сед­ло. Ни экспедициям, ни одиночкам высочайшая гора планеты поко­ряться не собиралась. На помощь пришла авиация.

В 1933 году англичане организуют разведывательный полет в Гималаи. Его основная цель – заснять район Эвереста с воздуха, а заодно доказать превосходство новых английских самолетов «Пегас» над американскими при полете на больших высотах со зна­чительным грузом горючего. Доказали ли англичане преимущество своих самолетов над американскими – не столь важно для альпиниз­ма. Главное, что во время второго полета удалось сделать доста­точно хорошие аэрофотоснимки.

В 1942 году на сей раз американский летчик Р. Скотт при испытании нового типа бомбардировщика по собственной инициативе заснял с воздуха Эверест, Макалу, Лхоцзе, Канченджангу и привез их отличные фотографии, которые очень пригодились как альпинис­там, так и географам.

Вторая мировая война надолго отвлекла от покорения высо­ких гор. После ее окончания ситуация в борьбе за победу над Эверестом резко изменилась. После провозглашения независимости Индии в 1947 году англичане утратили монополию на штурм высо­чайшей вершины планеты, и в борьбу за ее покорение включились альпинисты других стран. К тому же после открытия границ Непа­ла стал доступен южный путь в Гималаи, более короткий и прос­той, чем северный.

В 1950 году американцы организуют небольшую экспедицию для изучения южных подходов к Эвересту и приходят к выводу, что этот путь неперспективен. В том же году французы Морис Эрцог и Луи Ляшеналь покорили Аннапурну (8078 м), открыв счет побе­дам над восьмитысячниками планеты. Англичан по-прежнему интересовал лишь Эверест. В 1951 году они организуют экспедицию для изучения пути к нему со стороны Непала, однако выполнить пос­тавленные задачи – пройти в Западный цирк и наметить возможный маршрут к вершине через Южное седло между Эверестом и Лхоцзе им не удалось. (Зато им удалось впервые сфотографировать следы «снежного человека»).

В следующем году в борьбу включились многоопытные швейцар­ские альпинисты, которые чуть было не увели победу у англи­чан. Кстати, швейцарцы предполагали провести совместную экспе­дицию в 1952 году, но англичане отказались, рассчитывая, веро­ятно, в случае неудачной швейцарской попытки выйти самостоятель­но на штурм в следующем году. Для них это было делом престижа.

Эверест отбил обе, весеннюю и осеннюю, попытки швейцарских восходителей взойти с южной стороны на его вершину, хотя они как никто другой были близки к цели. Один из лучших альпий­ских проводников того времени Раймон Ламбер и шерпа Тенцинг Норгей достигли высоты 8600 метров. Но непогода и крайняя ус­талость заставили их повернуть назад.

Хотя вершина осталась в очередной раз непокоренной, экс­педиция завершилась весьма успешно. Швейцарцы менее чем за один год сумели впервые преодолеть ледопад Кхумбу и проникнуть в Западный цирк, разведать и проложить маршрут почти до самой вершины. Они приоткрыли «южные ворота» Эвереста и во многом помогли англичанам победить наконец высочайшую вершину планеты.

Найдя Эверест среди немыслимого хаоса гималайских пиков, вычислив его высоту, заплатив несколькими человеческими жизня­ми, затратив немало сил и средств на организацию девяти экспе­диций, англичане считали, что заслужили право оказаться первы­ми на высшей точке планеты. Нельзя, конечно, не учитывать их заслуги в покорении «третьего полюса» земли, но нельзя также забывать, что до швейцарских экспедиций Эверест был монопольно «английской горой».

Как бы там ни было, но в 1953 году англичане намеревались во что бы то ни стало победить Эверест. Экспедицию возглавил полковник Джон Хант, опытный организатор и альпинист, принимав­ший участие в нескольких восхождениях в Гималаях. В состав аль­пинистской группы входили такие опытные гималайцы, как Ч. Эванс, Т. Бурдиллон, А. Грегори, Э. Хиллари, Д. Лоу, У. Уайли, У. Нойс и другие. В Непале к ним присоединился знаменитый к тому времени шерпа Тенцинг Норгей, возглавивший высотных носильщиков.

Экспедиция готовилась особенно тщательно. Была детально разработана тактика движения к вершине и каждый восходитель четко знал свои задачи. Было создано и испытано первоклассное по тем временам кислородное оборудование. Участники прошли дли­тельную и серьезную физическую подготовку. До мелочей были про­думаны вопросы питания и экипировки. (Предусматривалось даже взять с собой облегченный миномет для искусственного срыва ла­вин со склонов, окружающих Западный цирк). Словом, англичане под­готовились к решающему штурму, пожалуй, основательнее, чем все предыдущие экспедиции вместе взятые.

На подходах 350 носильщиков несли многотонный груз. Орга­низовывать верхние лагеря помогали двадцать опытных шерпов. Прошло три месяца напряженной работы, 26 мая первая двойка в составе Чарльза Эванса и Тома Бурдиллона вышла на штурм Эверес­та. Упорно продвигаясь к цели, они достигли его южной вершины – 8750 метров. Никто и никогда не поднимался так высоко. До за­ветной цели оставалось менее ста метров по вертикали и не более трех часов хода.

Но на решающий бросок к вершине не хватило сил. Трезво оце­нив ситуацию, двойка повернула назад. Они возвращались медлен­но и осторожно, попеременно страхуя друг друга. Все же не обош­лось без срывов. Неожиданно сорвался Эванс и, пролетев по скло­ну на всю длину веревки, увлек за собой напарника. К счастью, у Бурдиллона хватило сил зарубиться ледорубом и задержать паде­ние. С трудом сильнейшие альпинисты Англии вернулись в лагерь на Южном седле.

Теперь единственная надежда оставалась на вторую штурмо­вую двойку Хиллари – Тенцинг. 28 мая они с помощью вспомогательной тройки занесли необходимое снаряжение до высоты 8500 метров. Здесь на небольшой площадке под скальной стенкой, которую Тенцинг заприметил еще год назад во время восхождения с Ламбером, был разбит штурмовой, девятый по счету, лагерь.

Настало утро 29 мая. Стояла ясная и безветренная погода. В 6.30, надев кошки и громоздкую кислородную аппаратуру, Хиллари и Тенцинг отправились в путь, которому суждено было навеч­но войти в историю мирового альпинизма. Пройдя несколько вере­вок, они увидели оставленные для них Эвансом и Бурдиллоном бал­лоны с остатками кислорода. К девяти часам, преодолев 12-мет­ровую лавиноопасную стенку, восходители поднялись на южную вер­шину Эвереста.

Отсюда был хорошо виден весь оставшийся путь – узкий кру­той предвершинный гребень казался почти непреодолимым. Немного отдохнув, Хиллари и Тенцинг пошли вверх, вырубая ступени в твердом фирне. Подошли к 10-метровой отвесной скальной стенке. Пройти ее для опытного скалолаза не сложно, но на высоте около 8800 она могла стать непреодолимым препятствием.

Единственно возможным путем оказалась узкая расщелина между скалой и снежным карнизом. Упираясь в него ногами и ис­пользуя зацепки на скалах, Хиллари медленно продвигался вверх. Выбравшись из щели, он долго лежал без движения, восстанавли­вая силы для страховки напарника. Снова вверх. Гребень начал поворачивать вправо. Они шли и шли, время от времени вырубая ступени, но пути, казалось, не будет конца. Неожиданно гребень начал резко уходить вниз.

29 мая в 11.30 новозеландец Эдмунд Хиллари и шерпа Тенциг Норгей поднялись на вершину, которая долгие годы остава­лась непобежденной. Победа над Эверестом стала одной из самых долгожданных сенсаций XX века, а его покорители мгновенно при­обрели мировую известность.

Многие полагали, что после первовосхождения интерес к «третьему полюсу» земли ослабнет. Но нет. Гора продолжала, слов­но магнит, притягивать к себе альпинистов из разных стран мира. В 1956 году еще четверо восходителей из Швейцарии поднялись на вершину Эвереста. (К тому же швейцарцам удалось покорить соседнюю, четвертую по высоте вершину планеты – Лхоцзе). Четыре года спустя тут побывали три китайских спортсмена. (Они прошли новым маршрутом с севера и взошли на вершину ночью).

Через десять лет после первопокорения Эвереста в битву за него вступили американские альпинисты. Это была самая оснащен­ная и многочисленная экспедиция. Почти тысяча носильщиков дос­тавили 30 тонн груза к базовому лагерю. Более тридцати опытных шерпов сопровождали альпинистов наверху. Первоначально планиро­валось совершить восхождение на Эверест и соседние – Лхоцзе и Нупцзе.

Однако позже эти гималайские гиганты решили оставить в по­кое, сосредоточив все усилия на одном Эвересте. Список победи­телей пополнился еще шестью именами. К тому же впервые был прой­ден путь по Западному гребню со спуском по Юго-восточному греб­ню, то есть сделан первый траверс вершины.

В 1965 году (после двух неудачных попыток в I960 и 1962 годах) на Эвересте побывали девять участников индийской экспе­диции. Пятью годами позже японцы организовали сразу две экспе­диции, имевшие обширные и сложные программы. Одна группа долж­на была штурмовать Эверест с Южного седла по пути первовосходи­телей, вторая – пройти сложнейшую юго-западную стену. Самостоятельная горнолыжная экспедиция планировала осуществить спуск Ю. Миypa с вершины на Южное седло, далее до Западного цирка и снять об этом рискованном трюке фильм.

Выполнить полностью удалось лишь часть программы – четыре человека дошли до цели по классическому маршруту. Пройти юго-западную стену не удалось, хотя и была достигнута высота 8050 метров. От горнолыжного спуска с вершины Эвереста сразу же
пришлось отказаться. Тем не менее Ю. Миура спустился на лыжах почти с Южного Седла (7986 м) до Западного цирка, развивая на отдельных участках скорость до 170 километров в час.

Но даже эти успешные экспедиции, значительно удлинившие список покорителей Эвереста, одновременно добавили число его жертв. В 1963 году во время преодоления ледника Кхумбу в ледо­вом обвале погиб американец Д. Брайтенбах. К тому же одной из двоек пришлось после успешного штурма ночевать на высоте 8540 метров без кислорода, без пищи и питья, без спальных мешков и палатки. От неминуемой гибели их спасла погода, которую никто и никогда здесь в это время года не наблюдал: мороз лишь минус 18 и абсолютное безветрие.

Особенно много жертв было во время проведения японских экспедиций 1970 года. Погибли шерпа на ледопаде Кхумбу и япон­ский альпинист: измученный высотой и стужей уже на спуске, он сорвался с гребня. Шесть шерпов, обслуживающих горнолыжную экспедицию, были погребены в ледовом обвале. Да и Ю. Миура был на краю гибели, когда в конце своего головокружительного спус­ка упал, и лишь стабилизирующий парашют позволил ему чудом ос­тановиться в нескольких десятках метров от бездонной пропасти.

Так что даже в наиболее успешных экспедициях случались трагедии, или же до трагедии было недалеко. Покорение Эвереста всегда проходит на грани человеческих возможностей. Всегда на пути альпинистов стоят труднопреодолимые барьеры, воздвигнутые самой природой.

Прежде всего высота. Кислородная недостаточность лишает спортсмена аппетита и сна, притупляет чувство опасности и стра­ха, вызывает головную боль и тошноту, изматывает силы и нервы, порождает галлюцинации. (Пожалуй, самая известная история про­изошла с англичанином Френком Смайзом, который в 1933 году попытался взойти на вершину в одиночку, после того как его напар­ник повернул назад. Находясь на высоте около 8200 метров, Смайз нисколько не сомневался, что связан веревкой с напарником и даже протянул кусочек мятного кекса своему воображаемому спутни­ку).

Добавьте ко всему этому ураганные ветры, неожиданно налетающие с бешеной скоростью, и морозы, зашкаливающие ртутный стол­бик термометра; всесокрушающие лавины и глубокие трещины в лед­никах, припорошенные свежевыпавшим снегом; пургу, длящуюся не­делями, и необычайную сухость воздуха, вызывающую мучительный кашель. Словом, на пути альпинистов множество преград, и успеш­но дойти до цели удается далеко не всем.

Эверест не раз подтверждал справедливость того, что в аль­пинизме не бывает статистов и звезд, что успех делится по­ровну между всеми участниками. Трагично и бесславно закончилась, к примеру, первая международная экспедиция 1971 года, начатая с грандиозной помпой под аккомпанемент громогласной рекламы, и планировавшая прохождение юго-западной стены.

В ее состав входили сильные восходители из Англии и США, Франции и Италии, Японии и Норвегии, ФРГ и Австрии, Индии и Швейцарии. Руководитель экспедиции опытный М. Диренфурт встре­тился со своими будущими подопечными лишь в Катманду за несколь­ко дней до выхода в горы. Да и многие спортсмены видели друг друга впервые в жизни. Сразу же возникли разногласия относитель­но того, кто выйдет на штурм вершины и кому суждено быть в ро­ли вспомогателей. День ото дня разногласия обострялись. В конце концов экспедиция развалилась и, потеряв одного альпиниста, отступила.

На следующий год еще одна международная, на сей раз чисто европейская экспедиция, планировавшая также пройти юго-западную стену, по тем же причинам не смогла добиться успеха. В дальней­шем борьба за Эверест шла с переменным успехом, но всегда зало­гом победы было истинное товарищество и отсутствие эгоизма.

С каждым годом усложнялись задачи, которые ставили перед собой восходители. На Эверест прокладывались все новые маршруты. По-прежнему нерешенной проблемой оставалась юго-западная стена. После первой безуспешной попытки японцев в 1970 году пройти стену неоднократно пытались экспедиции из разных стран, но все они терпели неудачи и отступали.

В 1975 году англичане под руководством Кристиана Бонингтона снова вышли на штурм юго-западной стены. (Они выбрали очень сложный маршрут. Впрочем, самая труднопреодолимая его часть равнялась по протяженности примерно половине пути советских альпинистов из лагеря III в лагерь IV и была значительно проще его).

К. Бонингтон уже возглавлял подобную экспедицию три года назад, но она не принесла успеха. Кстати, тогда он, раздосадованный неудачей, заявил журналистам, что никогда больше не вернется на Эверест. Все же многоопытный гималаец вернулся, чтобы пройти наконец злосчастную стену, чтобы его соотечествен­ники побывали на вершине Эвереста.

Парадоксально, но факт: на вершину вершин действительно не ступала нога англичанина. Хотя честь покорения «третьего полюса» земли принадлежала английской экспедиции, но тогда, в 1953 году, как известно, вершину покорили новозеландец и шер­па. Позже на Эвересте побывали альпинисты многих национальнос­тей, но англичанам по-прежнему не везло. Бонингтон мечтал ис­править эту несправедливость.

В состав своей экспедиции 1975 года Кристиан Бонингтон включил девятнадцать британцев, многие из которых уже штурмо­вали юго-западную стену. К примеру, для Д. Хэстона и Д. Скотта это была третья попытка, и именно она принесла наконец успех. Преодолев большую часть стены, а затем уклонившись к востоку, Дугэл Хэстон и Дат Скотт вышли на Южную вершину и, продвигаясь далее по классическому маршруту, в шесть вечера покорили Эве­рест.

Возвращение назад едва не закончилось трагедией. Восходи­тели вынуждены были заночевать в вырытой ими снежной пещере на высоте 8750 метров. У них не было ни спальных мешков, ни кисло­рода, ни пищи. Хэстон и Скотт, не сомкнув глаз, чтобы не замерзнуть, провели кошмарную ночь на этой космической высоте и на следующий день все же благополучно спустились в предвершинный лагерь.

Трагедия, однако, разыгралась спустя день, когда по проложенному маршруту к вершине направились еще четверо восходителей. Двое из них, англичанин Питер Бордмэн и шерпа Пертемба, благо­получно достигли цели. Возвращаясь назад примерно на 8800 мет­ров, они встретили Майкла Бэрка (его напарник вернулся в штур­мовой лагерь из-за неисправности кислородной аппаратуры и по­тери кошки), который собирался идти и дальше в одиночку.

Расставаясь, они сфотографировали друг друга. Это оказа­лось последней фотографией Бэрка. Погода вскоре ухудшилась. Началась метель, все вокруг утонуло в плотных облаках. Ни в этот, ни на следующий день Бэрк не вернулся в лагерь. Его поиски ока­зались безрезультатными. Как он погиб? Достиг ли вершины? Эта трагедия стала, по словам Кристиана Бонингтона, «жестоким на­поминанием, насколько тонка грань между жизнью и смертью на Эвересте, как бы ни была сильна команда!»

И все же. Как бы ни была «тонка грань между жизнью и смертью на Эвересте», его продолжали штурмовать все новые и но­вые восходители. К началу 1982 года к вершине было проложено семь маршрутов. Шесть человек побывали здесь дважды, другие шли весь путь без кислорода.

Эверест покорился 19-летнему и 49-летнему альпинистам, четырем женщинам, семейной паре и восходителю-одиночке – зна­менитому итальянцу австрийского происхождения Рейнгольду Месснеру. (Вместе с П. Хабелером в 1978 году он совершил первое в истории бескислородное восхождение на Эверест. Спустя два го­да Месснер снова отправился на Гору. Опять без кислорода и в одиночку, выйдя из базового лагеря на 6500, он уже через два дня в альпийском стиле достиг вершины).

Польские альпинисты осуществили первое зимнее восхождение. С высочайшей вершины планеты француз Пьер Мазо впервые через спутник связи вел прямой репортаж на родину. Он, в частности, говорил: «Я думаю сейчас обо всех моих друзьях-альпинистах, погибших в горах. Я думаю также о тех, кто помог мне, о всех тех, кто не пожалел сил для того, чтобы первая французская связ­ка достигла вершины Эвереста. А еще, – заметил Мазо в конце репортажа, – я думаю о своих старых костях. Ведь мне скоро пятьдесят, а еще предстоит спуск, который почти также сложен, как и подъем».

Пьер Мазо благополучно спустился с вершины, пополнив ряды покорителей Эвереста. Всего же на его вершине до начала работы первой советской экспедиции побывало сто одиннадцать человек из шестнадца­ти стран мира. На первый взгляд много. Может быть, Эверест пе­рестал быть Эверестом, и покорить его уже не представляет тру­да?!

Ничего подобного. Путь к вершине не стал легче. Эверест не собирается сдаваться без боя. Он по-прежнему неласков с при­шельцами и жестоко мстит за любую оплошность. 54 человека по­гибли на его склонах.

Сколько великолепно оснащенных экспедиций вынуждены были отступить. Сколько известнейших восходителей не вернулось вниз уже после победы. В истории покорения высотного полюса земли таких примеров немало. Эверест есть Эверест. Он никому не дела­ет скидок. Легких путей к вершине нет. Не было и не будет...



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ДЕНЬ ПОБЕДЫ


Восхождение

На Эверест,

пожалуй, более

чем любое

из человеческих

предприятий,

требует

высокой степени

самоотверженного

товарищества.

Отсутствие

сплоченности

не может быть

компенсировано

никаким,

даже самым лучшим

снаряжением или питанием.


Джон Хант



Первая глава

НОЧНОЙ ШТУРМ


4 мая. Передав в 16.45 сообщение об аварийной ситуации, Владимир Балыбердин и Эдуард Мысловский продолжали путь вниз. На первой же крутой стенке Эдуард, шедший первым в связке, ушел метров на тридцать левее маршрута. Володя никак не мог спуститься с нижней страховкой по заснеженным скалам и решил оставить тяжеленный рюкзак, набитый камнями и прочими трофеями с Эвереста. (На следующее утро он искренне надеялся "сбегать" за ним. Ощущение расстояния и сложности пути стиралось).

18.45. Связались с базой и узнали, что к ним навстречу вышла двойка из пятого лагеря. Сообщение обрадовало и расслабило одновременно. Балыбердин прошел мимо собственных кошек, вместо того чтобы надеть их: «Очень не хотелось останавливаться и снимать меховые рукавицы на таком морозе. Одна из них была сильно порвана. Рука в ней мерзла, поэтому постоянно приходилось менять рукавицы. А о том, что через пару часов мы выйдем на скользкую черепицу, не думал. Пожалуй, соображал я тогда плохо».

Состояние Мысловского не лучше. Он еле шел. Наступали сумерки. Вскоре у него кончился кислород. И без того черепаший темп спуска вовсе замедлился. Каждый метр преодолевали усилием воли. Пустой баллон выбросили в кулуар Бонингтона. Немного погрохотав, он улетел в бездну. Этот звук слышала двойка, идущая на помощь из пятого лагеря.

После получения сообщения о вероятности «холодной ночевки» Балыбердина и Мысловского на высоте 8800 в пятом лагере начали готовиться к выходу. Вопроса идти или не идти не стояло. Конечно, идти. Было ясно, что пойдет двойка, поскольку кто-то должен оставаться на подстраховке на 8500. Ясно и другое. Эти двое почти наверняка лишатся шанса выйти на штурм Эвереста, израсходовав силы и кислород. Но что такое вершина, даже самая главная для альпиниста, если в опасности человеческая жизнь.

Сергей Ефимов начал одеваться. Бершов и Туркевич настаивали, что вверх идти надо им. Они давно ходят в одной связке, оба специалисты по скальным участкам и, следовательно, смогут двигаться быстрее. Их аргументы убеждали, особенно последний. Они действительно смогут быстрее добраться до передовой двойки и оказать столь необходимую им теперь помощь.

Бершов и Туркевич начали собираться, не успев полностью раздеться после дневного перехода в пятый лагерь. Иванов связался с базой и попросил к рации врача экспедиции: «Свет, вот мы берем наверх для них возбуждающее – центедрин, чтобы ночью шли. Правильно мы делаем?» Орловский подробно проконсультировал, что надо брать из аптечки для Балыбердина и Мысловского.

Бершов и Туркевич надели все теплые вещи, чтобы быть готовыми пробыть наверху всю ночь и даже, если придется, переночевать без спальников и палатки. Взяли «карманное питание» (изюм, инжир, орешки), фляги с горячим компотом, кошки для Мысловского, маску и редуктор для Балыбердина, медикаменты. Каждый положил в рюкзак по три кислородных баллона: по одному для застрявших на немыслимой высоте товарищей; по два... для себя. Они все же надеялись использовать свой последний шанс, если Мысловский и Балыбердин смогут самостоятельно продолжить спуск.

В базовый лагерь о варианте ночного восхождения решили не сообщать, чтобы не накалять и без того накаленные страсти. Если возможности выйти на штурм Эвереста не представится, они оставят баллоны там, где встретят передовую двойку. Кислородом тогда смогут воспользоваться следующие за ними Иванов и Ефимов. Надо было предусмотреть все возможные варианты.

В шесть вечера Бершов и Туркевич покинули уютную и теплую палатку. Ефимов в последний момент успел сунуть им фонарь. Они быстро исчезли из поля зрения. На небе полная луна. Ветра почти нет. Погода на сей раз смилостивилась. Есть еще немного светлого времени и его надо максимально использовать. Из нагрудного карма­на ветрозащитной куртки Туркевича торчала антенна радиопередат­чика, включенного на прием, чтобы постоянно слушать находящихся наверху товарищей.


Михаил Туркевич самый молодой в экспедиции. Уже здесь, в Гималаях, в день официального открытия базового лагеря ему исполнилось 29 лет. Он родился в небольшом селе на Украине в тот самый год, когда Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей впер­вые взошли на вершину Эвереста.

Стаж занятий альпинизмом – десять лет. Неопытным нович­ком пришел он в клуб «Донбасс», но уже вскоре отлично про­явил себя в горах. Там же в клубе встретил симпатичную де­вушку Светлану, ставшую его женой.

Михаил увлекается скалолазанием и известен тем, что быстро и уверенно проходит сложнейшие скальные маршруты. Не зря друзья говорят: «Он не ходит по горам, он по ним бегает». Многократный чемпион Советского Союза и междуна­родных соревнований по скалолазанию.

Высотным альпинизмом начал заниматься сравнительно не­давно. Но и здесь добился значительных успехов (четыре раза поднимался на семитысячники страны), о чем говорит его вклю­чение в гималайскую сборную. Работает инструктором в родном клубе «Донбасс» и подго­товил достаточно много сильных альпинистов. Кстати, он ни­сколько не сомневается, что его сыновья Миша (6 лет) и Дима (3 года) рано или поздно окажутся среди его воспитанников.


В отличие от Туркевича, весельчака и балагура, его напарник по связке Сергей Бершов застенчив и немногословен. Ему 34 года. Из них двадцать посвятил любимому альпинизму. Впрочем, его спортивная биография начиналась с биатлона, где он неплохо проявил себя и вскоре вошел в состав сборной ук­раинского спортивного общества «Авангард». Затем неожиданно для многих бросил биатлон и увлекся скалолазанием.

Упорные тренировки позволили ему стать со временем одним из сильнейших скалолазов страны. Многократный чемпион и при­зер первенств Советского Союза, победитель многих международ­ных соревнований на скалах. Известен также как альпинист-высотник. Трижды поднимался на семитысячники страны.

Бершов неоднократно выезжал за рубеж, где преодолевал сложнейшие скальные маршруты. Прошел знаменитую стену Эль-Капитан в Альпах, побывал в Каскадных горах Северной Америки. Вместе с покорителем западного гребня Эвереста американцем Уильямом Ансольдом прошел стену Гидов, Кафедральный собор и ряд других маршрутов в популярном альпинистском районе США Гранд-Тетоне.

Его первая жена погибла во время восхождения в горах Кавказа. Вторая – Татьяна, также занимается альпинизмом. У Бершова двое детей – сын Олег и дочка Марина. Работает ма­ляром-высотником и учится в Киевском заочном институте физичес­кой культуры, собираясь в дальнейшем стать тренером по альпи­низму.


Поставив расход кислорода на два литра в минуту, Бершов и Туркевич быстро и мощно продвигались вперед. Вышли на крутой осыпной склон, ведущий к Западному гребню. Взяли слишком высокий темп, дыхание начало сбиваться. Пришлось остановиться, чтобы немного отдышаться. Снова вверх, теперь чуть медленнее, стараясь найти оптимальный ритм движения.

19.00. Начался сеанс связи. Бершов и Туркевич хорошо слышали базу и передовую двойку. Переговаривались на ходу, ни на минуту не прекращая движения. Быстрее, быстрее вверх. Тем более несколько минут назад они слышали, как с грохотом по кулуару Бонингтона пролетел пустой баллон. Значит, кислород у Мысловского кончился. И без того медленный спуск наверняка замедлился, а может быть, и вовсе прекратился. Надо торопиться.

Наконец вышли за Западный гребень. Подступали сумерки. Ветра по-прежнему почти не было. С юга и со стороны Тибета над­вигалась густая пелена облаков. Сверху сообщили, что их видят. Рация продолжала работать постоянно на приеме. От мороза садился аккумулятор. Связь могла прекратиться в любую минуту.

20.00. Бершов и Туркевич преодолели пояс рыжих скал. Подошли к основанию крутого скального взлета. У его основания неожиданно наткнулись на остатки палатки. Потом увидели тонкие красные веревки, провешенные кем-то на скалах. (Начиная с Западного гребня путь советских альпинистов совпадал с маршрутами некоторых преды­дущих экспедиций). Около веревок заметили следы первой штурмовой двойки – значит, идут верно.

Стемнело. Начался снегопад. Правда, луна время от времени проглядывала сквозь облака, заливая все вокруг холодным серебря­ным светом. Горный рельеф приобрел совершенно иной вид. Стало трудно ориентироваться, правильно определять расстояния. Искря­щиеся в лунном свете Нупцзе и Лхоцзе казались совсем рядом. Теневая сторона гребня, по которому они шли, выглядела абсолют­но черной и бесконечной. Только бы не проскочить терпящую бедст­вие двойку: возможно Балыбердин и Мысловский спускаются по про­тивоположной стороне гребня.

Конденсат, что выбрасывался из клапанов кислородных масок, покрыл сплошной коркой льда ветрозащитные куртки. При каждом движении они потрескивали и, казалось, вот-вот рассыпятся на ледя­ные кусочки. По расчетам Бершова и Туркевича до вершины остава­лось недалеко. Неужели за шесть часов спуска Балыбердин и Мысловский прошли так мало? Сняли маски и закричали – никто не отозвался.

21.30. Пройдя еще немного, Сергей поднялся на вершину гребня и снова крикнул. Ему тут же ответили с другой стороны, с той, что освещалась луной. Наконец через три часа подъема Бершов и Туркевич услышали голоса Балыбердина и Мысловского. Метров на двадцать ниже на фоне голубоватого снега чернели их фигуры. Один стоял, опираясь руками на камни. Другой сидел под огромной скальной глыбой.

Быстро спустились вниз по склону гребня. Эдуард Мысловский (это он сидел под скалой) поднялся навстречу товарищам... и сразу сел.

– Как вы? – спросил Туркевич.

– Нормально, – ответил Мысловский.

– Очень холодно... тяжело... – добавил Балыбердин.

Они с трудом выговаривали слова, делая длинные паузы, чтобы отдышаться. Силы совсем оставили их. Больше всего они нужда­лись сейчас в спасительном кислороде. Надели на них маски, подключили баллоны. Через несколько минут Мысловский и Балыбердин пришли в себя и смогли нормально разговаривать. Попили еще теплого компота, пожевали инжира и орешков, проглотили тонизи­рующие таблетки, которые предусмотрительный Орловский посовето­вал взять из аптечки пятого лагеря.

В котомке, что заменяла Мысловскому рюкзак, оказались завет­ные камни с вершины Эвереста (даже в этой ситуации он не расста­вался с ними). Балыбердин уверял, что, отдохнув немного, сходит за оставленными под вершиной рюкзаком и кошками. Кошки, которые принесли им из пятого лагеря, надевать категорически отказались, объясняя, что их лишь одна пара.

Подышав кислородом и немного подкрепившись, Балыбердин и Мысловский явно приободрились, повеселели, почувствовали себя вполне «на уровне».

– Подумайте, ребята, сможете пока спускаться сами? – спро­сил Бершов.

– Давайте, – ответил Балыбердин, поняв, что стоит за вопросом, и добавил, – до вершины часа три-четыре ходу.

В это трудно поверить. По расчетам Бершова и Туркевича встреча с первой штурмовой двойкой произошла где-то на 8750. Скорее всего у Балыбердина при его бескислородном пайке смес­тились понятия времени и пространства.

21.35. В базовом лагере, который уже несколько часов был в полном неведении относительно того, что происходит наверху, раздался голос Туркевича:

– Евгений Игоревич, мы дали им кислорода и накормили. До вер­шины полтора-два часа ходу…

– База! База! Я – группа один. В моей рации кончается питание... Отвечайте быстро. Ребята хотят идти на вершину. Мы чувствуем себя нормально, спустимся самостоятельно. Можно им идти?.. – добавил Балыбердин.

– Нет! – категорически перебил его Тамм.

– Почему нет? Сейчас луна светит и ветер стих. Мы быстро догоним ребят, – закричал Бершов, выхватив рацию у Балыбердина.

В этот момент по закону подлости село питание. Ответа руко­водителя экспедиции они не услышали. Евгений Тамм, который все последние часы не мог оторвать глаз от далекого предвершинного гребня, судорожно размышлял:

– Действительно, почему нет? Надо подумать, но все время мешает, просто давит мысль, что связь опять может прекратиться... Допустим, они спускаются в пятый лагерь, а там еще двое. Шесть человек в маленькой палатке. Двое из них предельно уставшие и беспомощные. Это не отдых, перед тем как одним продолжать дол­гий спуск, а другим идти на штурм. А кислород! Хватит ли его? К счастью, рация у Балыбердина еще работала, и из нее донесся вопрос Тамма:

– Сколько у вас кислорода?

– По триста атмосфер на каждого, – тут же ответил Бершов.

– Хорошо... Идите... – после некоторой паузы послышалось из эфира.

Разрешение базы на ночной штурм Эвереста получено. Но по­следнее слово за Балыбердиным и Мысловским – таковы законы аль­пинизма. Выходя на помощь, Бершов и Туркевич прекрасно понимали, что от них во многом зависела судьба товарищей. Теперь их собственная спортивная судьба находилась в руках тех, кому они вовремя пришли на помощь.

Балыбердин и Мысловский уверяли, что чувствуют себя нор­мально и смогут понемногу идти вниз. Они не могли не понимать, что придется нелегко, но лишать Бершова и Туркевича их последнего шанса покорить вершину, до которой оставалось всего ничего, не могли.

21.40. Бершов и Туркевич пошли вверх. За время вынужденной стоянки пальцы рук и ног окоченели – приходилось разогревать их на ходу. Вскоре увидели на снегу кошки Балыбердина, чуть дальше, за предвершинной скалой – его рюкзак. Преодолели сложный скальный участок. Вышли на острый гребень, показалась зазубрина южной вершины Эвереста. Начался снежный взлет. Поставив расход кисло­рода на максимум – четыре литра в минуту – в хорошем темпе друг за другом они устремились к уже близкой цели.

22.25. Вершина. Михаил Туркевич стал 114-м покорителем Эвереста, Сергей Бершов – 115-м. Сняли обледеневшие варежки и пожали друг другу руки. На более бурные эмоции не хватало сил. Взглянули на часы – подъем от места встречи с первой штурмовой двойкой занял всего сорок пять минут.

Заветная, голубоватая в лунном свете вершина похрустывала под ногами. Временами восходителей накрывали снежные облака, и они оказывались в кромешной мгле. Прикрепили к концу дюралевой треноги вымпелы со значками. Туркевич привязал свой пустой баллон к оставленному первой двойкой. Сняли маски, чтобы вздохнуть воздух на самой макушке планеты.

Попробовали сообщить о своей победе руководству экспедиции. База не ответила. Видно снова село питание. Уже после спуска радист экспедиции Юрий Кононов расскажет, что внизу услышали только «База! База!» и больше ни слова. Все надеялись, что они снова выйдут в эфир и всю ночь не ложились спать, боясь про­пустить вести сверху. Но рация продолжала угрюмо молчать... до самого утра. До самого утра в базовом и пятом лагерях не было известно, что происходит наверху.

Бершов и Туркевич попытались снять друг друга на фоне ноч­ных Гималаев. Но хваленый «Ролей», что дал им в базовом лагере кинооператор экспедиции, безнадежно замерз. Зато куда менее извест­ная советская «Смена» щелкала как ни в чем не бывало. Вот толь­ко ее футляр из кожзаменителя на сорокаградусном морозе от пер­вого прикосновения рассыпался на мелкие кусочки.

Они настолько привыкли к темноте, что, когда из-за облаков выглядывала луна, им казалось, что света более чем достаточно для съемки. Уже после возвращения в Москву отснятая пленка была отдана в специализированный научно-исследовательский институт для проявления. Но даже специалистам не удалось спасти ни одного кадра.

22.55. Бершов и Туркевич, пробыв всего полчаса на вершине, пошли вниз. Надо торопиться к оставшимся внизу товарищам. Погода начинала портиться. Взяли на память по горсти камешков. Еще ниже подобрали кошки Балыбердина, которые пригодятся при спуске. Выпав­ший снег сделает опасными и труднопроходимыми наклонные плиты, что предстоит преодолеть на пути к пятому лагерю.

К «черепичной лестнице» как раз в это время подходили Балыбердин и Мысловский. С кислородом им стало идти намного легче, но спуск продолжался по-прежнему слишком медленно. После обильного снегопада все вокруг выглядело незнакомым. Отойдя немного влево от основного пути, решили дождаться товарищей. Спускаться по отполированным ветрами и припорошенным снегом наклонным плитам без кошек очень рискованно.

Мысловский остановился и сел. «Время остановилось, – запи­шет он позже в дневнике. – Мыслей не было. Какое-то оцепенение охватило меня. Так, наверное, переходят в состояние зимней спяч­ки медведи».

«У меня в кармане уже не осталось этих чудесных таблеток (их дал мне при встрече Бершов), которые из ничего дают силы измотанному организму. Однако так и не дождался взрыва актив­ности, хотя съел весь запас! Чудес не бывает. Загнанную лошадь не поднимет ни кнут, ни овес, ни ветеринар». Это из дневника Балыбердина.

Все же он чувствовал себя лучше напарника. Усилием воли Володя заставил себя пройти немного вперед, чтобы посмотреть дальнейший путь. В этот момент их заметили возвращавшиеся с вер­шины Бершов и Туркевич.

В лунном свете было отчетливо видно, что один сидит, а второй двигается, как им показалось сверху, в сторону пропасти. «Стойте на месте! Ждите нас!» – сорвав маску, что было сил за­кричал Бершов. Двигающаяся фигурка остановилась.

23.55. Бершов и Туркевич догнали Балыбердина и Мысловского. Заканчивалось 4 мая – самый длинный и напряженный день в жизни экспедиции. Начинался день новый. Продолжался изнуритель­ный спуск четверки победителей Эвереста в пятый лагерь.

5 мая. Шли очень медленно, подыскивая более или менее ровное место, чтобы надеть кошки Эдику и Володе. И без того измученным им приходилось затрачивать дополнительные силы, чтобы не посколь­знуться на скользких, как лед, плитах.

На этом сложном отрезке четверка спускалась так. Бершов уходил вперед, пока не натягивалась 45-метровая веревка, связывающая его с Туркевичем. Пристегнувшись к веревке и держась за нее, шли вниз Мысловский и Балыбердин.

Потом все вместе они принимали с нижней страховкой Туркевича. И все повторялось сначала. Много часов подряд. Эдик все время скользил и зависал на веревке. Поднимался ветер. Мороз усиливался. Луна закатывалась за горизонт.

Неожиданно Мысловский сел на плиту, свесив ноги над про­пастью: «Все. Здесь хорошо. Я больше не пойду». Посмотрели на манометр. Так и есть – кончился кислород. Такая реакция вполне объяснима.

Бершов отдал ему свой баллон и вскоре почувствовал, что значит остаться без живительного газа на подобной высоте: «Мерзнут руки, ноги, лицо, глаза (даже не подозревал, что такое возможно). Ненужную теперь маску я снял – тут же стало прихватывать нос, смерзлись ресницы. Иду уже не так бодро. Заторможенность в движениях, в мыслях».

С трудом уговорили Эдика продолжить путь. Он сердится, уве­рен, что в задержке виноват Балыбердин, не понимая, что тот идет следом и страхует его. Типичные симптомы горной болезни. Хотя он вновь дышит кислородом, организм не в состоянии полно­стью восстановиться на такой высоте.

Наконец дошли до более или менее ровного места. Сняв ру­кавицы, Туркевич начал надевать Мысловскому и Балыбердину кошки. Руки приходилось отогревать каждую минуту: пальцы мгновенно прилипали к металлу. «Переодевание» заняло еще полчаса столь ценного теперь времени.

В четыре утра луна окончательно скрылась за горизонтом. Все погрузилось в кромешную тьму. Идущий впереди Туркевич подсвечивал путь фонариком. Спускаться стало невыносимо трудно. Но они упрямо почти на ощупь (батарейка фонарика от мороза постепен­но садилась) продолжали путь к спасительному пятому лагерю, где с тревогой и нетерпением ждали их Иванов и Ефимов.

...Оставшись без рации после ухода из лагеря Бершова и Туркевича, они не знали, что происходит наверху. Оставалось только ждать. Изредка Сергей Ефимов высовывался из палатки, прислушивался и кричал. Неизвестность не давала покоя. Оделись, прошли несколько сот метров. За Западным гребнем не видно послед­него отрезка пути к вершине. Дальше идти без кислорода нет смыс­ла, а тратить его нельзя.

Четверки не видно и не слышно. Больше всего их беспокоило, что возвращающиеся с вершины восходители могут проскочить место схода с гребня к пятому лагерю. Тогда все может кончиться очень плохо. Иванов и Ефимов снова и снова кричали в надежде, что это поможет сориентироваться их товарищам. В ответ ни звука. Вернулись в палатку. Разожгли примус, сварили овсяную кашу. Добавили в нее красной икры (соли не было) и, не торопясь съели это весьма своеобразное блюдо. Почти мгновенно наступил рассвет, за­лив все вокруг зеленовато-голубоватым светом. Настроение улуч­шилось. Даже сил вроде бы прибавилось. Начали готовиться к выходу из лагеря. Было пять тридцать утра, когда они неожиданно для себя услышали голоса. Первым в палатку ввалился Бершов.

– Живы?

– Живы.

– Были?

– Были.

За ним появился Туркевич. Вчетвером помогли забраться в палатку Мысловскому и Балыбердину. Почти сутки проходили они в связке по Эвересту – восемь часов к вершине, пятнадцать – к ла­герю V. Это был долгий и бесконечно трудный путь. Пожалуй, самый трудный в их спортивной жизни.

Вот, что напишет позже в своем дневнике Владимир Балыбердин. Напишет откровенно, не боясь в какой-то степени принизить цену своей победы над Эверестом: «Не знаю, сколько еще времени я мог бы продержаться. Когда у меня кончился кислород (тот, что при­несли Бершов и Туркевич. – Д.М.), я отдыхал через каждые несколько метров. Не было ощущения, что вот-вот кончатся силы. Они давно уже кончились. Организм вошел в режим какого-то безразличного сос­тояния, когда непонятно, то ли он будет работать бесконечно, как вечный двигатель, без притока внешней энергии, то ли внезапно откажет в совершенно непредвиденный момент. Казалось, что в палатку я вполз на самом последнем пределе. Но где этот последний предел? И что после него? Пожалуй, никогда за свою альпинистскую жизнь я не был так близок к концу. И до сих пор не могу толком понять, в чем причина, где ошибка...»

Наконец вся четверка оказалась в тепле палатки, где есть еда, есть питье. Где можно отдыхать, не двигаясь и не боясь за­мерзнуть. Иванов и Ефимов помогли раздеться Балыбердину и Мысловскому. У Эдика почернели фаланги пальцев на руках и ногах. Состояние Володи намного лучше. Хотя пальцы онемели, их цвет нор­мальный – значит, через несколько дней они полностью восстано­вятся.

В тепле палатки рация отогрелась и ожила, сообщили на Базу об успешном ночном штурме Эвереста. Попросили на связь Света Орловского, нужен был его квалифицированный совет. В пятом лагере, как, впрочем, и в остальных, находилось все необходимое для оказания первой помощи при обморожениях и травмах. По реко­мендации доктора Бершов отобрал нужные таблетки, сделал Мысловскому сосудорасширяющие уколы. Ребята постепенно приходили в себя и вскоре задремали.

Шестерым в палатке слишком тесно. Выбравшись наружу, Иванов и Ефимов долго провозились, пытаясь надеть на морозе кошки. Ни­чего не получилось, снова забрались в палатку. За двадцать минут изменились до неузнаваемости: лица покрылись инеем, насквозь промер­зла одежда. В тепле им удалось наконец привязать непокорные кошки к ботинкам.

В 6.30 Валентин Иванов и Сергей Ефимов, взяв по два неприкосновенных баллона (этого хватит при расходе два литра кислорода в минуту примерно на десять часов работы), вышли из лагеря V.


Валентин Иванов. 40 лет. Капитан Гималайской сборной. «Снежный барс». Одиннадцать раз поднимался на семитысячники Советского Союза, из них – семь раз руководителем, четыре раза по маршрутам высшей категории трудности. пять маршрутов – первопрохождение. Проходил сложнейшие скальные маршруты во Фран­цузских Альпах, покорил самый северный шеститысячник планеты Мак-Кинли (6193м) на Аляске.

Словом, Валентин – один из самых именитых советских восходителей. Впрочем, его путь в большой спорт поначалу не был усеян лаврами. В детстве пытался серьезно заниматься плаванием и бегом, но его, по его же чистосердечному приз­нанию, «отовсюду с треском выгоняли и советовали попробо­вать себя разве что в шашках или шахматах».

Поступив в Московское высшее техническое училище имени Н.Э. Баумана, вместе с сокурсниками записался в секцию альпи­низма. «О больших достижениях я тогда и не мечтал. Просто хотел хотя бы раз побывать в настоящих горах», – вспоминает Иванов.

Там Валентин познакомился со своей будущей женой Татьяной (Она теперь тоже опытный и известный восходитель. Неоднократно бывала на памирских семитысячниках, но до звания «Снежного барса» ей не хватает тяньшанского пика Победы). Их дочери Ирина (15 лет) и Светлана (8 лет), хотя и любят горы (родители всегда берут их с собой), все же предпочитают заниматься плаванием и хореографией.

Валентин Иванов возглавляет один из секторов Института высоких температур Академии наук СССР. В свободное от работы время любит повозиться с дочками и придумать очередное «усовершенствование» в квартире. «Хозяйственный, покоя никому не дает», – говорит о домашнем рационализаторстве мужа Та­тьяна.

Сергей Ефимов родился в 1944 году в Свердловске. В школе увлекался разными видами спорта – бегал на лыжах и коньках, играл в футбол и баскетбол. Поступив в Уральский политех­нический институт, пришел как-то в секцию альпинизма. С тех пор большая часть его свободного времени связана с горами. Сначала занимался скалолазанием, потом увлекся высотным альпинизмом.

Неоднократный чемпион страны. Шесть раз поднимался на семитысячники Советского Союза. Побывал на вершинах знамени­тых Мак-Кинли и Монблана.

Вот как объясняет успехи Сергея его первый тренер: «Он обладает удивительным хладнокровием. Прибавьте к этому решимость, умение добиваться своего, но не очертя голову, а с расчетом, со скидкой на погоду, с думой о безопасности продвижения по трудному пути».

Сергей – специалист на все руки. Разработал технологию пошива пуховых жилетов для гималайской экспедиции. Участво­вал в создании новой конструкции кошек, ледовых крючьев, «автоклавов», которые вдвое экономят топливо.

«Организованный, отзывчивый, честный, веселый, коммуни­кабельный», – так характеризуют его психологи, принимавшие участие в подготовке экспедиции. Недаром Сергей – всеобщий любимец. Он отлично рисует, играет на гитаре и неплохо поет, хорошо фотографирует и ведет подробные дневники своих вос­хождений.

После окончания института Ефимов остался там же работать. Он занимается научной работой на кафедре экспериментальной физики. Жена и дочка, хотя и не разделяют его любви к горам, но, по словам Сергея, «уже давно поняли, что ничего тут не поделаешь, и смирились».


Иванов и Ефимов шли к вершине довольно медленно: то у одного, то у другого соскакивали кошки. Они часто останавливались, чтобы помочь друг другу надеть их. «Надо же! Сколько лет готовились к этому дню, сколько раз подгоняли, прилаживали, продумывали, пробовали снаряжение, а тут на тебе! Создается впечатление, что мы больше сидим, чем идем», – запишет в дневнике Валентин Иванов.

Когда вышли на гребень, начали встречаться следы прошлых экспедиций: югославский красный репшнур, навешанный на скальной станке; желтый баллон, оставленный, вероятно, в прошлом году япон­скими восходителями (из-за позднего вечера они отступили, не дой­дя до цели всего сто метров по вертикали).

Позже наткнулись на рюкзак Балыбердина. Ефимов с трудом оторвал его от земли. В нем лежала кинокамера «Красногорск», японская рация и редуктор, несколько килограммов камней из-под вершины. Трофеи Балыбердина (кроме экспедиционной кинокамеры) оставили в рюкзаке, решив забрать кое-что из них на обратном пути.

Вскоре Иванов и Ефимов оказались на уровне Южной вершины Эвереста. Главная вершина, скрытая облаками, была где-то совсем рядом. Неторопливо, но уверенно шли они последние десятки мет­ров. Лишь однажды остановились, когда у Иванова кончился кислород­ный баллон. Заменив его, продолжили путь к заветной цели. В 13.20 они достигли ее.

– База, база. Я – вершина. Как слышишь? Прием, – послыша­лся в базовом лагере голос Иванова.

– База слушает, база слушает. Валя, где находитесь? – не расслышав, как следует, переспросил Тамм.

– Мы на вершине! – ответил Иванов.

– Поздравляю вас, поздравляю, – донеслось снизу.

Первым делом решили отснять панораму, пока ее не занавесили облака. Промерзшая насквозь кинокамера не работала. Решили про­консультироваться с оператором Дмитрием Коваленко:

– Дима, давай команду, что делать с камерой. Она не кру­тится…

– Ребята, дорогие, поздравляю, – послышалось в ответ, – спрячьте камеру под пуховку на 10–15 минут, и она должна зара­ботать.

Ефимов засунул «Красногорск» по пуховку. Вскоре она действи­тельно заработала. Сергей начал снимать панораму. Иванов заметил, что счетчик кадров не работает. Открыли камеру. Кассета, которую начал отснимать еще Балыбердин, кончилась. Попытались зарядить новую. Без навыка на морозе это сделать очень сложно. Легкий нажим, неосторожное движение – пленка ломается. Одну кассету угробили окончательно. Осталась последняя. Кое-как заправили пленку.

Уверенности, что все сделано так, как надо, нет. Все же решили попробовать. Камеру на сей раз взял Иванов: «Отхожу на край вершины, даю наезд на лагерь американской экспедиции, расположенной внизу на леднике Ронгбук, потом перевожу камеру на Ефимова, крепящего к треноге вымпел Уральского политехнического института. От него – вниз, на окружающие горы. Я очень рад своей находке. Это лучшее, что мне удалось снять в жизни. Но Сережа открывает камеру, а там "салат" – клубок перепутанной пленки. Обидно до слез. Но сделать ничего больше нельзя. Пленка кончилась. Теперь в ход пошли фотоаппараты».

Фотоаппаратами удалось снять изумительную по красоте панораму Гималаев. По просьбе офицера связи в очередной раз подробно описали все, что видят на вершине и вокруг. На леднике Ронгбук виднелись две маленькие точки, приближающиеся к американскому лагерю. (Одновременно с советской экспедицией Эверест штурмовали с севера еще две – американская и английская. Из-за плохой погоды, потеряв несколько человек, обе экспедиции, спустя несколько дней, отказались от штурма).

На вершине Иванов и Ефимов пробыли час сорок минут. Незадолго до ухода в эфир ворвался корреспондент ТАСС Юрий Родионов:

– Ребята! Если можете, скажите пару слов для печати о том, что вы чувствуете, взойдя на вершину. Для советских читателей.

Валентин Иванов, капитан гималайской сборной, не задумываясь, произнес значительно больше «пары слов» с вершины планеты:

– С этой самой высокой трибуны мира мы хотели бы поздра­вить весь коллектив нашей экспедиции с большим успехом, с ог­ромнейшей проделанной работой. Титанический труд! Такие марш­руты, в общем-то, ходятся нечасто и под силу только действительно хорошему коллективу. Я хотел бы поздравить альпинистов всей страны, которые долго ждали этого успеха в Гималаях. Я хотел бы поздравить всех радиослушателей и читателей, всех наших мно­гочисленных помощников на всех этапах подготовки этого огромней­шего мероприятия. Всем еще раз огромное спасибо! Еще раз хочу подчеркнуть, что это восхождение мы посвятили 60-летию образова­ния нашего государства – Союза Советских Социалистических Рес­публик!

Несколько часов спустя эти слова долетели до Москвы. Они не успели еще прозвучать в эфире и появиться на страницах газет, но их уже знали. Ими гордились те, кто был особенно близок к экспедиционным делам, кто вкладывал душу и силы в подготовку гималайской экспедиции.

Эти слова вобрали в себя многое, подытоживая тот огромный путь, что пройден советским альпинизмом. И усилия выдающихся ор­ганизаторов горного спорта, учителей целых поколений наших вос­ходителей. И блестящие победы лучших альпинистов страны на труднейших маршрутах, поражающих воображение пиков. Все те шаги, что вели к вершине планеты.



Вторая глава

ОНИ БЫЛИ ПЕРВЫМИ


В конце августа 1923 года на вечно заснеженную вершину кавказского красавца Казбека (5043 м) поднялись восемнадцать восходителей (среди них пять женщин), в начале сентября – еще восемь. Двадцать шесть человек на одной вершине в течение недели – такого массового восхождения еще не бывало. Не случайно 1923 год стал считаться датой рождения советского альпинизма.

Спустя несколько лет было создано Общество пролетарского туризма и экскурсий, при котором организовалась центральная горная секция. Ее возглавил бывший революционер-подпольщик В. Семеновский. Во время эмиграции в Швейцарии он увлекся альпи­низмом и работал некоторое время как профессиональный гид, часто совершая восхождения в том числе по сложным маршрутам. Вернув­шись на родину после победы Октябрьской революции, В. Семеновский стал активным пропагандистом горовосхождений.

С созданием центральной горной секции альпинизм получил официальное признание, хотя в те сложные для молодого советского государства годы он развивался медленно и трудно. Проблем возни­кало множество: не хватало ни средств для создания высокогорных приютов, ни опытных инструкторов, ни специального снаряжения, ни учебных пособий.

Мало–помалу дело налаживалось. Все тот же неутомимый Семеновский организовал первый учебный поход на Кавказе для подготовки инструкторов альпинизма, получивший весьма своеобраз­ное название «Рабфак во льдах». Он же издал книги «Горный ту­ризм», а затем и «Альпинизм» надолго ставшими главным учебным пособием советских горовосходителей,

И все же опыт советских альпинистов пока ограничивался пяти­тысячниками Кавказа, в то время как их зарубежные коллеги уже покоряли семитысячники и готовились к штурму гималайских испо­линов, превышающих восьмикилометровую высоту. Впрочем, этот раз­рыв в достижениях неумолимо сокращался.

Опыт, накопленный в кавказских восхождениях, не пропал даром. Советские альпинисты обретали уверенность в своих силах, объекта­ми их интереса становились более высокие и более сложные вершины Памира, Тянь-Шаня. Эти окраинные, труднодоступные районы страны были тогда практически не исследованы, и альпинисты приняли участие в ряде научных экспедиций, организованных в конце двад­цатых годов для изучения и составления подробных карт Памира и Тянь-Шаня.

Первая памирская экспедиция, проведенная по инициативе Академии наук СССР и возглавлявшаяся академиком Н. Горбуновым, состоялась в 1928 году. В ее состав вошли такие известные советс­кие ученые, как профессор Н. Корженевский, будущий академик-геолог Д. Щербаков, астроном И. Беляев и многие другие авторитетные спе­циалисты разных областей знаний.

Альпинистской группой руководил О. Шмидт, будущий знаменитый полярник. Восходители сыграли немалую роль в успешном завершении комплексной экспедиции, оказав неоценимую помощь, прежде всего геологам и топографам. К тому же им впервые удалось подняться на вершины до 6000 метров. На следующий год изучение Памира было продолжено и снова с участием альпинистов.

На сей раз экспедицией руководил опытный альпинист Н. Крыленко. (Горовосхождениями он увлекся в Швейцарии, где долгие годы жил в эмиграции. Вернувшись на родину, стал одним из организаторов советского горного туризма и альпинизма. Позднее, будучи гене­ральным прокурором и членом правительства республики, каждый отпуск проводил в горах). Он же возглавлял и группу восходите­лей экспедиции, попытавшихся штурмовать семитысячник – пик Ленина.

Первая попытка закончилась неудачей. Несколько дней спустя снова решили выйти на штурм. Один за другим на разных высотах от Крыленко отстали три его спутника. Он продолжал подъем один, часто останавливался, чтобы подвязать кошки, плохо державшиеся на... валенках. Приходилось рубить много ступенек. Налетел шквалис­тый ветер, стало очень холодно.

К пяти часам дня Николай Крыленко достиг высоты 6850 метров. У него не было ни спального мешка, ни палатки, а теплый армейс­кий (как его в шутку называли «высотный») полушубок он бросил по дороге. До цели оставалось меньше трехсот метров, но, как позже запишет в своем дневнике восходитель, «благоразумие взяло верх», и он повернул назад. Хотя вершина осталась непокоренной, впервые советские альпинисты вплотную приблизились к семикилометровой высоте.

В том же 1929 году началось альпинистское освоение Тянь-Шаня. Первая экспедиция украинских спортсменов изучала непосред­ственные подступы к неприступному с виду Хан-Тенгри. Одновременно в том же районе находились московские альпинисты. Молодые восходи­тели из Казахстана попытались штурмовать пик Комсомола (4376 м) в Северном Тянь-Шане, но из-за недостатка опыта и плохой погоды вынуждены были отступить.

Все же самой заветной вершиной оставался остроконечный Хан-Тенгри (6995 м), считавшийся в то время высочайшей горой всего Тянь-Шаня. Кстати, многие авторитетные зарубежные альпинис­ты того времени полагали, что покорение грозного северного пика дело абсолютно бесперспективное. Тем не менее в 1931 году на штурм Хан-Тенгри отправилась экспедиция украинских восходителей под руководством М. Погребецкого.

После нескольких дней тяжелой работы на крутых заснеженных склонах Хан-Тенгри стало ясно, что силы для дальнейшего подъема остались лишь у троих – М. Погребецкого, Ф. Зауберера и Б. Тюрина. Остальные ушли в базовый лагерь, тройка продолжала движение к вершине. Ночевали на высоте 6040 метров. Ночь прошла неспокойно. Пришлось переставлять палатку: совсем рядом падали то ли камни, то ли глыбы льда.

На очередном бивуаке палатку вовсе установить не удалось. На расстеленном брезенте разложили спальные мешки и привязали их к крючьям. На следующий день продолжили подъем. Все увели­чивающаяся высота и накапливающаяся усталость делали восходи­телей вялыми и медлительными. Неожиданная пурга заставила отси­живаться, накрывшись палаткой и привязавшись к крючьям.

Они продолжали упрямо идти наверх. Вечером чуть было не случилось несчастье. Сорвался Зауберер и сдернул веревкой Погребецкого. Тюрину с трудом удалось удержать обоих. Приближалась ночь, но они продолжали идти. Вершина! Победный крик Тюрина прибавил всем сил. Альпинисты поднялись на скальный гребешок и... остановились как вкопанные. Вершина маячила выше. До нее оставалось совсем немного, но сил больше не было.

Забили крючья в скальные выступы, привязали к ним спальные мешки. Еще одна ночевка на большой высоте и немыслимом холоде. Наступили шестые сутки изнурительного подъема. Последний бросок к цели. Остававшиеся метры до вершины восходители буквально ползли. Наконец непобедимый Хан-Тенгри сдался. Это была боль­шая победа советского альпинизма.

Теперь на повестку дня встала задача покорения семитысячников. Так случилось, что советские альпинисты-высотники сразу же предприняли штурм высочайшей вершины страны. В 1932 году уда­лось наконец разгадать загадку «узла Гармо» на Памире.

Еще в 1928 году была обнаружена вершина высотой 7495 метров, но тогда ее ошибочно отождествили с легендарным пиком Гармо, решив, что прежние оценки его высоты занижены. Лишь поздней осенью 1932 года обнаружили, что действительный пик Гармо – другая вершина, ниже 7000, и в шестнадцати километрах от «пика 7495».

Так нежданно-негаданно была открыта высочайшая вершина Советского Союза, на штурм которой уже на следующий год отправи­лась представительная экспедиция, возглавляемая Н. Горбуновым. Трудностей на пути первопроходцев встретилось больше чем доста­точно. Были и потери. От воспаления легких скоропостижно скон­чался проводник экспедиции. Перед самым штурмом серьезно заболел один из альпинистов, а другой сорвался и погиб из-за пренебреже­ния страховкой во время прохождения Восточного ребра пика.

Несмотря на трагические события, штурм продолжался. Не за­ставила восходителей отступить и четырехдневная пурга, настигшая их на высоте около 7000 метров. Трагедии и непогода выматывали людей. Лишь двое смогли продолжить путь к вершине – Н. Горбунов и Е. Абалаков, но и они были далеко не в лучшей форме.

Е. Абалаков, преодолевший первым почти весь путь, заметно устал. Немолодой уже руководитель экспедиции Н. Горбунов, изрядно перенервничавший из-за предшествующих трагических событий, тоже шел из последних сил. Дойдя до высоты 7380 метров, он прекратил подъем и пошел вниз. Его напарник в одиночку продолжал штурм.

Абалакову предстояло одолеть снежно-фирновый гребень, круто взмывавший почти на двести метров. Иногда ему приходилось ползти, поскольку ураганный ветер грозил сорвать его с гребня. Метр за метром отвоевывал он у горы. Наконец на тринадцатые сутки подъема, 3 сентября 1933 года, восходитель достиг вершины пика Коммунизма.

25-летний сибиряк, скульптор Евгений Абалаков стал первым восходителем, покорившим семитысячную высоту. Эта победа в год юбилея советского альпинизма выглядела особенно символично. Всего десять лет потребовалось, чтобы преодолеть путь от покоре­ния кавказских пятитысячников до успешного штурма высочайшей вер­шины страны.

В следующем, 1934 году, советские альпинисты отправились на штурм еще одного памирского семитысячника – пика Ленина. Во время первой попытки большая группа восходителей (21 человек) достигла высоты 7000 метров. Однако плохая погода и неверно разра­ботанная тактика штурма заставили их отступить за двести метров до вершины.

Спустя некоторое время была предпринята вторая, на сей раз успешная попытка. Цели достигли трое – К. Чернуха, И. Лукин и Вита­лий Абалаков, чей родной брат год назад покорил пик Коммунизма. На вершине восходители установили бюст Ленина – с тех пор он стал высочайшим памятником кому-либо из людей.

Покорение Хан-Тенгри и двух памирских семитысячников стало первым большим успехом советского высотного альпинизма. Накапли­вался опыт, улучшалось качество снаряжения, совершенствовались тактика и система акклиматизации. Настало время для организации хорошо подготовленных спортивных команд, время массового покорения семитысячников.

Кстати, к тому времени опыт массового покорения кавказских вершин уже был накоплен. Так, в 1933 году, массовый штурм Эльбруса, впервые получивший название альпиниада, завершился победой 58 спортсменов. Конечно же, трудно сравнивать кавказские и памирские вершины, но без сомнения опыт первой альпиниады пригодился при организации массового восхождения на семитысячники в 1937 году.

Эта крупная спортивная экспедиция, посвященная XX годовщине Великой Октябрьской социалистической революции, штурмовала все три памирских гиганта – пик Коммунизма, пик Ленина и пик Корженевской (7105 м). Любопытно, что впервые в мировой практике вы­сотных восхождений для заброски снаряжения и продуктов использовались самолеты, а отряды, штурмовавшие вершины, поддерживали постоянную радиосвязь с базовым лагерем. Экспедиция 1937 года закончилась большим успехом: восемь альпинистов поднялись на пик Ленина, четверо – на пик Коммунизма, пятерым удалось достичь восточной вершины пика Корженевской.

В следующем, 1938 году был предпринят штурм четвертого советского семитысячника на Тянь-Шане. (Правда, в то время высота безымянной вершины, которая находилась неподалеку от знаменитого Хан-Тенгри и по визуальным наблюдениям даже могла поспорить с ним по «росту», не была точно установлена). Первая попытка штурма оказалась неудачной, вторая – принесла успех. Трое моло­дых восходителей Л. Гутман, Е. Иванов и А. Сидоренко в условиях непогоды достигли цели.

Не видя в облаках соседних знакомых вершин для сравнения, они доверились неверным показаниям старенького ненадежного альтиметра, дотянувшего лишь до 6930 м, и отправились на спуск, на­звав вершину пиком 20-летия Комсомола. Это восхождение прошло незамеченным, а сами альпинисты не предполагали тогда, что стали первопокорителями второго по высоте семитысячника страны. Их достижение удалось доказать лишь почти двадцать лет спустя.

В 1944 году топографы установили, что высочайшая точка мас­сива достигает 7439 м. Эту вершину в честь успехов на фронтах Великой Отечественной войны было решено назвать пиком Победы.

Восхождение 1938 года стало выглядеть после этого особенно символично – ведь все трое первопокорителей пика Победы, как и большинство советских альпинистов, прошли нелегкими дорогами Великой Отечественной войны, внеся свой вклад в общую победу советского народа на гитлеровским фашизмом.

Отгремели последние залпы войны, советские альпинисты вновь вернулись в любимые горы. Многое пришлось восстанавливать заново. Больше половины всех капитальных сооружений (альпинистские учеб­ные лагеря, туристские базы, спасательные станции, дороги и мосты) находившиеся на временно оккупированных территориях, превратились в руины. Не хватало опытных инструкторов, не вернувшихся с войны. Не хватало альпинистского снаряжения, производство которого при­ходилось начинать практически заново.

Несмотря на трудности, уже в 1945 году, в первый послевоенный летний сезон, состоялись успешные восхождения на вершины Кав­каза, Памира и Тянь-Шаня. Альпинизм снова набирал силу и опыт, в его ряды вливались молодые восходители. Альпинизм снова стано­вился массовым видом спорта, возрождая и приумножая традиции, сложившиеся уже в 30-е годы. Ведь еще до войны, в одном только 1935 году, на вершине легендарного Эльбруса, например, побывало более 2000 восходителей, на ледяном Казбеке – больше 1500, на пике Комсомола – больше 1000 восходителей Казахстана, на Арагаце в Армении – 1000.

В 1947 году был осуществлен массовый траверс Главного Кав­казского хребта от Эльбруса до Казбека, общей протяженностью в 250 километров. Такого еще не знала практика ни отечественно­го, ни зарубежного альпинизма. Во всех восхождениях траверса участвовало более девятисот спортсменов, покоривших... 161 вер­шину.

Этим уникальным спортивным мероприятием был как бы подведен итог 25-летнего пути советского альпинизма, достигнутой им зре­лости и насыщенного спортивного содержания. Все участники выдаю­щегося траверса, осуществленного в честь 30-летия советского госу­дарства, были награждены специальными жетонами.

В это время уже вступила в действие система спортивных раз­рядов и правил, определяющих уровень спортивной подготовки и четкие ступени роста мастерства восходителей.

А в 1948–1949 годах в практику советского альпинизма были введены соревнования на первенство страны. С 1954 года они стали именоваться чемпионатами СССР, а их победители и призеры – награж­даться золотыми, серебряными и бронзовыми медалями. Соревнования стали проводиться в трех классах восхождений: технических (стен­ных), траверсах и высотных.

Регулярные чемпионаты страны сыграли значительную роль в дальнейшем развитии советского альпинизма. Они стимулировали поиски новых объектов, новых вершин и новых, еще не пройденных и более сложных маршрутов. Участие в соревнованиях требовало от спортсменов все более серьезной и тщательной подготовки. И вполне естественно, что большинство последующих наиболее сложных восхож­дений были проведены в рамках чемпионатов СССР.

Система определения сильнейших команд, участвующих в первенстве страны, непроста. Это не только оценка самого факта вос­хождения, а прежде всего детальный анализ судейской коллегией целого комплекса факторов. Таких, как новизна и спортивная целесообразность объекта восхождения, сложность и особенности пути к вершине, физическая и техническая подготовленность восходи­телей, стиль прохождения командой маршрута, обеспечение безопасности, применение технических новинок, тактика восхождения, погод­ные условия и многие другие элементы, слагающие успех.

Конечно, судейство соревнований в горах очень сложно. Ведь восходители демонстрируют свое мастерство не в идеальных условиях стадиона или зала, бассейна или катка, а на крутых и опасных горных маршрутах, подчас в условиях крайне трудных погодных обстоятельств. И судьи, естественно, не имеют возможности, сидя в удобных креслах, наблюдать за нюансами борьбы. Судейская коллегия подводит итоги лишь после изучения технических отчетов команд и групп наблюдения, заключения судей на местах, разбора с участниками восхождения деталей прохождения маршрута, и полного учета тех многочисленных факторов, о которых говорилось выше.

Нужно особо отметить, что идея соревнований в альпинизме долгое время или категорически отвергалась, или подвергалась сильному сомнению. Действительно, устраивать многодневные гонки на сложнейших и опасных горных маршрутах недопустимо. И не только потому, что физические нагрузки, как правило, здесь и без того предельны. Жертвой спешки неизбежно становится безопасность вос­ходителей! В то же время соревновательное начало, вне сомнений, дает дополнительный импульс совершенствованию мастерства альпини­стов. А сам принцип состязаний ставит альпинизм в один ряд с классическими видами спорта.

Проблема казалась неразрешимой. Старая гвардия советских альпинистов нашла мудрое решение: в основу соревнований были положены техническая сложность маршрутов и мастерство их прохождения без учета скоростных показателей как таковых. А одним из важных критериев оценки при этом стал показатель наилучшего обес­печения безопасности восхождения. Развивая систему чемпионатов СССР, альпинизм становится по-настоящему полноценным, окончатель­но признанным и равноправным видом спорта среди других традици­онных.

Уже первое десятилетие проведения всесоюзных соревнований подтверждает высокий класс лучших из мастеров старшего поколения советских альпинистов. Многократными победителями в них становят­ся К. Кузьмин и В. Кизель, В. Абалаков, Л. Филимонов и И. Галустов, Е. Иванов, Н. Гусак и М. Ануфриков. Успешно борятся за чемпионские награды более молодые мастера – В. Ноздрюхин и В. Эльчибеков, И. Кахиани и М. Хергиани, А. Овчинников и Л. Мышляев. Год за годом в состязания вступают сильнейшие из нового поколения восходителей, демонстрируя возросшее мастерство и одерживая блестящие победы. Проходит еще немного времени и в их число вступают те, кто примет наконец вызов «третьего полюса" Земли.

Большую роль в совершенствовании индивидуальной техники наших лучших альпинистов сыграли помимо основных чемпионатов соревнования по скалолазанию. Рожденная в недрах советского альпинизма еще в конце 40 – начале 50-х годов, эта дочерняя спортивная дисциплина приобрела со временем вполне оформившуюся самостоятельность. Со своими собственными чемпионатами и призе­рами.

Спортивное скалолазание не ставит своей целью восхождения на вершины. Соревнования проводятся на коротких скальных участ­ках, обычно вне высокогорья. Обязательная страховка сверху гарантирует безопасность «состязающихся». Здесь уже оцениваются и быстро­та и совершенство техники чистого лазания.

Кстати говоря, почти половина состава Гималайской экспеди­ции – Борис Романов, Вячеслав Онищенко, Сергей Бершов, Алексей Москальцов, Михаил Туркевич и другие одержали свои первые за­метные победы на всесоюзных соревнованиях в Крыму.

Немалую роль в отработке техники взаимодействия на сложных горных маршрутах и помощи восходителям в аварийных ситуациях сыграли также и систематические соревнования спасательных отря­дов альпинистских лагерей и контрольно-спасательных пунктов.

Зародившись три с лишним десятилетия назад, соревнования по альпинизму (а они проводятся только в Советском Союзе и не имеют аналогов в мировой практике) действительно стимулировали быстрый рост мастерства советских восходителей и достижение ими в считан­ные годы международного класса. Спортивно-техническая подготов­ка наших альпинистов и маршруты их рекордных восхождений поразили даже видавших виды, признанных зарубежных асов. Советский аль­пинизм окончательно вырос для выхода на мировую спортивную арену.

Энтузиазм и труд выдающихся организаторов, тренеров, восхо­дителей – Николая Крыленко и Михаила Погребецкого, братьев Абалаковых и братьев Малеиновых, Павла Рототаева и Кирилла Кузьмина, Александра Боровикова и Михаила Ануфрикова не пропали даром. Они прокладывали путь для новых победных штурмов вершин Земли. Изучая опыт мирового альпинизма и гималайских экспедиций разных стран, они готовились к штурму высочайшей точки планеты, который ужа давно и несомненно становился по силам восходителям Страны Советов. Этот очередной факт признали и многие авторитетные зарубежные восходители, побывавшие в высокогорных районах Советского Союза.

В послевоенное время зарубежные альпинисты начали приез­жать в наши горы в основном с конца 50-х годов. Они совершали по­началу восхождения на Кавказе (который нередко называли «Малыми Гималаями»), знакомились с организацией массового альпинизма в СССР, посещали учебные лагеря, наблюдали за соревнованиями на скалах, встречались с известными советскими восходителями, под­робно рассказывали о штурме восьмитысячников.

Так, Марсель Ишак (Франция) показал фильм о первой победе над восьмитысячником – восхождении на Аннапурну в 1950 году. Джон Хант поделился опытом первой успешной английской экспедиции на Эверест в 1953 году, англичанин Чарльз Эванс рассказал о покорении Канченджанги в 1955 году, Фриц Моравец – о восхождении австрийских альпинистов на Гашербрум в 1956 году.

Особенно богатым на гостей стал 1958 год, когда на Кавказе побывали альпинисты из ГДР и Болгарии, Чехословакии и Польши, Австрии, Франции и Англии. Взаимные контакты, конечно же, обогащали восходителей разных стран. В то же время выяснялось, что большинство западных спортсменов имели самое смутное и искаженное представление об истории советского альпинизма и его достижениях.

Некоторые, к примеру, утверждали, ссылаясь на весьма солид­ные западные альпинистские издания, что Хан-Тенгри впервые поко­рили... японские восходители, хотя, как известно, они никогда даже не бывали на Тянь-Шане. Впрочем, подобные «откровения» зву­чали детским лепетом по сравнению с вполне серьезны­ми вопросами о деталях «трагедии русской экспедиции 1952 года на Эверест».

Кто породил эту «высокогорную утку» установить теперь уже невозможно. Во всяком случае, время от времени на страницах за­падных изданий появлялись маловнятные сообщения о том, что якобы буквально за несколько месяцев до успешного покорения Эвереста Хиллари и Тенцингом, с севера вершину безуспешно штурмовала рус­ская экспедиция, которая «должна была водрузить на «высотном полюсе» Земли белый флаг в знак мирного наступления Советов в мас­штабах всей планеты».

«Сенсацию» с присущим им размахом и цинизмом раздули аме­риканцы. 13 мая 1957 года "Ньюсуик" порадовал обывателей статьей с интригующим заголовком «Загадка вершины Эвереста», в которой со ссылкой, естественно, на «достоверные источники» сообщалось, что в конце 1952 года на северных склонах Эвереста погибло... 40 русских. Не больше, не меньше – сорок(!).

Журнал не скупился на подробности: «Советская экспедиция из 160 участников начала восхождение на Эверест с севера. В декаб­ре русские радировали, что они достигли высоты 26400 футов (око­ло 8070 м) и через два дня будут на вершине. После этого ника­ких известий от них не поступало». Далее приводился длинный спи­сок мифических участников восхождения – Павел Дачнольян (руководи­тель), Иосиф Денгумаров, Анатолий Джиндомнов, Александр Мецдаров и т,п. Как ни странно, среди них не было ни одной фамилии извест­ных советских восходителей того времени. Да и сами фамилии изоб­рели явно не специалисты русского языка.

В июне того же года в статье «Высокогорная утка» газета «Советский спорт» разоблачила эту грубую фальшивку, но «сенса­ция» не без помощи «желтой» прессы обрастала все новыми, почерп­нутыми неизвестно откуда невероятными подробностями. Вот что писал, к примеру, австриец Петер Хабелер в книге «Победа в одино­честве. Эверест-78» «Трагически кончилась и попытка русских пер­выми покорить эту вершину. Тридцать пять (все-таки не сто шестьдесят как в американском варианте. – Д.М.) опытных альпинистов, среди которых были известные высотники-физиологи, геологи и медики, добрались через Тибет к северным склонам горы. Расходы были огром­ными. Пять военных самолетов доставляли снаряжение из Москвы через Новосибирск в Лхасу».

Далее в этом же духе: «…Экспедиция имела прямую радиосвязь с Москвой. Шесть альпинистов вышли на штурм вершины, взяв с собой рацию. Они передавали, что организовали лагерь на высоте 8050 метров (на двадцать метров пониже, чем в фантазии «Ньюсуик».– Д.М.) и в зависимости от состояния погоды выйдут на штурм вершины через два дня. Затем рация замолчала, и Москва забила тревогу.

Поисковые группы, поднявшись по склону, разошлись во всех направлениях, но шесть альпинистов так и не были найдены – они пропали без вести (все-таки не сорок. – Д.М.). Позже ответствен­ные за это необдуманное и плохо организованное мероприятие были привлечены к ответственности и сурово наказаны».

Вот так – черным по белому. Прямо-таки душещипательная исто­рия в худших традициях времен холодной войны. Тут и огромные расходы, и военные самолеты, и супермощная рация, поддерживающая связь с Москвой, и никому неведомые опытные советские альпинисты-высотники, и даже суровое наказание организаторов экспедиции.

Авторы подобных перлов ссылаются на то, что эта история «не была ни подтверждена, ни опровергнута русскими». Они почему-то не замечают (точнее, не хотят замечать) официального опровержения, напечатанного в «Советском спорте» – газете с многомиллионным тиражом.

Ну хватит об этой мифической «русской экспедиции 1952 года». Вернемся лучше снова к вещам реальным и достоверным. Конечно же, советские альпинисты всегда мечтали о покорении высочайшей вер­шины планеты, да и планов своих ни от кого не скрывали. Особенно близки они были к осуществлению своей мечты в 1959 году, когда намечалось совместное советско-китайское восхождение на Эверест. Предыстория этой, к сожалению, не состоявшейся экспедиции такова.

В 1955 году китайские спортсмены приехали на Кавказ и Памир, где под руководством советских тренеров проходили учебно-спортив­ную подготовку и затем вместе с советскими восходителями покорили пик Октябрьский (6780 м). Годом позже состоялись совместные пер­вовосхождения на сложные вершины Музтагата (7546 м) и Контур (7579 м), расположенные на территории Китая.

В 1958 году китайцы вновь приехали на Памир. Группу советских альпинистов возглавлял зна­менитый высотник Кирилл Кузьмин, старшими тренерами были Виталий Абалаков и Евгений Белецкий. Совместное восхождение закончилось очередным успехом: пик Ленина покорили 38 альпинистов – 21 советс­кие и 17 китайских.

Осенью того же года для разведки северных склонов Эвереста к его подножию направилась экспедиция, в которой приняли участие три советских альпиниста – Е. Белецкий, Л. Филимонов и А. Ковырков. С китайской стороны участвовало десять восходителей, четыре мете­оролога, четыре топографа и четыре радиста, не считая тибетских носильщиков и погонщиков. В караване шагало 50 лошадей и триста пятьдесят прочих вьючных животных. Словом, это была весьма крупная разведочная экспедиция.

Проделав многодневный путь по Тибету, караван достиг к сере­дине ноября Ронгбукского монастыря (4970). Более двух недель альпинисты проработали на высотах, превышающих 5000 метров, изучая наиболее приемлемые пути с севера к вершине Эвереста. Особое внимание уделялось изучению ледника Ронгбук и склонов Северного (Чанг-Ла) перевала, доставлявших массу хлопот предыдущим экспе­дициям (последний раз англичане были здесь двадцать лет назад).

Передовая группа поднималась до высоты примерно 6500 метров,
откуда хорошо просматривались наиболее сложные места будущего пути на вершину. Альпинисты сделали предварительные заброски снаряжения и окончательно уточнили маршрут штурма, намеченного на весну 1959 года. Одновременно с разведкой велась подготовка главной экспедиции. Решались вопросы доставки снаряжения и питания, организации радиосвязи. Решались десятки других больших и малых проблем, связанных с проведением крупных экспедиций.

В феврале 1959 года в Приэльбрусье начался предэкспедиционный сбор советских альпинистов. 20 марта все участники собрались в Москве. Все чувствовали себя готовыми к штурму долгожданного Эвереста. Грузы отправлены, билеты на руках. Все готово... И вдруг (этому вначале никто не хотел верить) – отбой.

Политическая обстановка в Тибете не позволяла экспедиции начать свою работу, восхождение откладывалось на неопределенный срок. В дальнейшем из-за ухудшения отношений между Советским Союзом и Китаем совместная экспедиция не состоялась.

С начала 60-х годов советский альпинизм начал все активнее выходить на международную арену. Наши восходители выезжали в популярные горные районы Австрии и Англии, Франции и Югославии, Болгарии и Италии, США, Японии и Швейцарии. Они успешно прохо­дили по сложнейшим скальным маршрутам Гран-Капуцина, Пти-Дрю, Гран-Жораса, Зуба Гиганта, Башни Вальгранде в Альпах, Эль-Капитан в США и других.

Мастерство советских альпинистов становится общепризнанным. Зарубежные альпинистские издания публикуют статьи о достижениях «русских альпинистов». Об их наиболее выдающихся восхождениях, самых известных восходителях. Для зарубежных спортсменов, конечно же, не осталось незамеченным влияние спортивного скалолазания на повышение технической подготовки советских альпинистов.

Так, после ряда восхождений по сложным стенным маршрутам в США, журнал «Американские альпинистские новости» писал: «Наибо­лее интересной чертой советских альпинистов была их невообрази­мая скорость как в хождении первым, так и вторым в связке. Все местные восходители были поражены быстротой преодоления всех маршрутов, включая и очень сложные пути, пройденные за время непродолжительного пребывания в горах. Соревнования по скалолазанию – несомненно, уникальная особенность советского альпинизма».

Спортивное скалолазание пришлось по душе многим зарубеж­ным альпинистам. Так, на традиционных состязаниях в Крыму побывали спортсмены почти из двадцати стран мира, а в ГДР, Болгарии, Польше, Чехословакии, Японии теперь также проводятся соревно­вания по скалолазанию.

Рос международный авторитет советских восходителей. В 1966 году Федерация альпинизма СССР была принята в члены Международ­ного союза альпинистских ассоциаций, а тремя годами позже вошла в его исполнительный комитет, что позволило еще более активно осуществить обмен спортивными делегациями.

Внутренний календарь спортивных восхождений в стране отра­жал дальнейший рост количества труднейших маршрутов, пройденных советскими альпинистами на Кавказе, Тянь-Шане, Памире. Росло чис­ло выдающихся достижений и в высотном альпинизме. Объектом особого внимания по-прежнему оставались памирские семитысячники, прежде всего самая «рослая» и самая сложная гора страны – пик Коммунизма.

К его вершине под руководством представителей после­военного поколения восходителей прокладывались все новые и новые маршруты. Лишь за один сезон, к примеру, шесть команд прошли новыми путями (два из них шестой, высшей категории трудности), и не для кого это уже не стало сенсацией.

Кстати говоря, первопроходцами ряда сложнейших маршрутов стали будущие участники первой советской гималайской экспедиции – Евгений Тамм, Станислав Онищенко, Анатолий Овчинников и Эдуард Мысловский. Всего же теперь на пик Коммунизма ведут около двух десятков путей от «нормальной» пятерки до сложнейшей диретиссимы, проходимой лишь со шлямбурными крючьями.

Столь же активно прокладывались новые маршруты к вершинам соседей пика Коммунизма – пика Ленина и пика Корженевской. Но не надо думать, что памирские семитысячники были монополией только советских восходителей. Свой вклад в их освоение вносили и зару­бежные альпинисты. Так, спортсмены Германской Демократической Республики, к примеру, поднялись на самый «маленький», по далеко не самый легкий семитысячник – пик Корженевской по юго-восточному гребню, считавшемуся долгое время непроходимым.

Памирские вершины открыты для всех. Сюда приезжают, чтобы штурмовать семитысячники в составе своих национальных команд или вместе с советскими восходителями, или для участия в международных альпиниадах, которые поражают гостей своей масштабностью и организованностью. Так, во время первой международной альпини­ады 1967 года на пик Ленина поднялось триста(!) восходителей, в том числе около пятидесяти зарубежных альпинистов, представ­лявших многие страны мира.

С каждым годом возрастало количество желающих побывать в горах Советского Союза. В середине 50-х годов на Кавказе и Памире начали действовать международные альпинистские лагеря.

Кавказские горы привлекают альпинистов классическими верши­нами любых категорий трудности. Уникальной возможностью подъема на закованные в лед пятитысячники и одновременно чисто скальные пики, выхода на сложные комбинированные маршруты и отдыха в мягких лесистых предгорьях. Природа Памира суровее и суше. Здесь еще немало непройденных альпинистских путей. Здесь мир самых высоких в стране вершин. Грандиозны и горы Тянь-Шаня. Заманчивы вершины Алтая и востока нашей страны.

Без сомнения пик Коммунизма, пик Ленина и пик Корженевской стали самыми популярными семитысячниками планеты. На их верши­нах побывало около пяти тысяч(!) советских и примерно тысяча(!) зарубежных восходителей. Такова статистика. Приведем заодно еще несколько цифр, красноречиво свидетельствующих о массовости и популярности высотного альпинизма в Советском Союзе.

Вот некоторые из них: более ста советских восходителей по­корили все четыре семитысячника страны, десятки альпинистов под­нимались на них по десять и более раз. Эти факты, буквально оше­ломившие зарубежных специалистов, говорят об уровне подготовки советских спортсменов, об их готовности штурмовать высочайшие вершины, в том числе и легендарный Эверест, о покорении которого давно мечтали советские альпинисты.

В 1975 году их мечты наконец начали обретать реальные очер­тания: пришло официальное разрешение правительства Непала на проведение советской экспедиции на Эверест весной 1980 года. (Желающих покорить «высотный полюс» Земли очень много, и непальские власти сами устанавливают очередь на несколько лет вперед). Снова возникли осложнения – любые другие сроки подходили, только не эти.

В год проведения в Советском Союзе летних Олимпийских игр, когда все спортивные организации страны будут по горло заняты олимпийскими хлопотами, готовить и отправлять крупную альпинистс­кую экспедицию слишком сложно и нецелесообразно. Оставался единственный вариант – поменяться с какой-либо страной, получившей разрешение на штурм Эвереста в ближайшие годы.

Весна 1981 года была зарезервирована за японцами, весна 1982 – за испанцами. Туда и ушли наши письма с просьбой о пере­мене срока. Японцы ответили отказом, написав, что, к сожалению, не могут уступить, потому что в 1981 году на вершину пойдет команда, которая мечтает посвятить восхождение столетней годовщине своего университета. Испанцы, к счастью, согласились. Власти Непала тоже не возражали. Срок советской экспедиции определился окончательно – весна 1982 года.



Третья глава

БРОСОК К ЦЕЛИ


5 мая. Ждать возвращения Иванова и Ефимова с вершины не имело смысла. На 8500 слишком мало кислорода. От лежания в палат­ке сил не прибавится, скорее наоборот. Надо спешить вниз, туда, где густой воздух поможет восстановить силы. С трудом Бершов и Туркевич разбудили задремавших товарищей. Надели Мысловскому и Балыбердину ботинки и кошки (руки их плохо слушались), напоили чаем. Заклеили пластырем дыру, что только что прожгли примусом в палатке и выбрались наружу.

Все вокруг занесено снегом. Бершов ушел вперед протаптывать тропу и откапывать веревочные перила. За ним – Туркевич с Мысловским. Последним – Балыбердин. Он отдохнул, чувствовал себя неплохо и снова шел без кислорода. Начались острые заснеженные гребни, что тянутся до четвертого лагеря. Здесь уже хочешь, не хочешь, нужно опускаться по одному.

Никто не сможет помочь Мысловскому. Как он будет на каждом креплении веревок перещелкивать обмороженными пальцами карабин? Но это только начало пути. От пятого лагеря до первого – 78 вере­вок, каждая закреплена в трех-четырех местах. Дали Эдику полный баллон, поставили два литра в минуту. Он приободрился.

И все же они не были уверены, что Мысловский сможет спус­титься. Очень медленно, превозмогая адскую боль, он упрямо шел вниз. Часто останавливался, чтобы восстановить дыхание. Балыбер­дин по-прежнему замыкал шествие. При длительных остановках он садился на какую-нибудь снежную полочку и дремал по несколько минут, пока Мысловский и Туркевич не освобождали очередную веревку.

Выходя из кулуара на гребень, Сергей Бершов, по-прежнему идущий впереди, неожиданно проскользнул несколько метров по скаль­ному припорошенному снегом склону, на мгновение завис на верев­ке, встал и продолжил спуск. Надо быть предельно осторожным: спуск не менее опасен, чем подъем.

Около одиннадцати дня Сергей добрался до четвертого лагеря. Забрался в палатку. Первым делом подключился к кислороду (впервые за последние десять часов), немного отдохнул и начал подогре­вать чай для спускающихся товарищей. Скоро они подошли.

Попили чаю с сухофруктами (продуктов в палатке не было, да и есть не хотелось), обсуждая тактику спуска ниже. Оставаться в четвертом лагере нет смысла. Надо скорее сбрасывать высоту. Начали готовиться к выходу. Все, кроме Мысловского.

«Ребята торопились скорее, сегодня же, до III лагеря, – запишет он позднее в дневник, – и поэтому решили идти не останавли­ваясь. Для меня началась растянутая на двое суток пытка болью, которой мне раньше в таком количестве не приходилось испытывать. У каждого крюка, у каждого узла на веревке мне нужно было пересте­гивать самостраховку. Я мысленно пересчитал, сколько таких боле­вых ударов мне еще предстоит испытать на почти трехкилометровых вере­вочных перилах. Я уже с трудом передвигал ноги и очень хотел пить, наверное, давали себя знать обмороженные руки и уколы, которые мне регулярно и заботливо делал Сережа Бершов. Когда мы спустились в IV лагерь, я, вспоминая предстоящий крутой спуск, сказал ребятам, что никуда больше не пойду. Тем самым я старался хоть немного оттянуть продолжение мучительной пытки».

Но делать нечего. Надо идти вниз, где, как казалось Мысловскому, все быстро встанет на свои места. Погода портилась. Начался обильный снегопад. Остановившись в очередной раз, чтобы немного передохнуть, Эдик, поправляя набок сбившуюся кислородную маску, выронил из непокорных пальцев рукавицу, и она полетела куда-то вниз. Это случилось недалеко от того самого места, где несколько дней назад он вынужден был расстаться с рюкзаком, чтобы выбраться из критической ситуации.

На его счастье вскоре показались Казбек Валиев и Валерий Хрищатый. Казбек отдал Мысловскому свои запасные домашней вязки варежки из собачьей шерсти, поздравил его с победой и вместе с напарником продолжил путь в четвертый лагерь. Валиев шел в маске. Хрищатый без кислорода мечтал добраться до самой вершины и не пользоваться им по ночам.

К вечеру Мысловский, Балыбердин, Бершов и Туркевич добрались наконец до 7800. Сергей Бершов раздел Эдика и в очередной раз сделал ему уколы компламина* и гидрокортизона*. (Лекарства давали видимый эффект: некоторые из почерневших пальцев светлели на глазах). После двух дней и ночи непрерывного бодрствования Мысловский и Балыбердин могли наконец выспаться.

В лагере III ночевали также Ильинский и Чепчев. В лагере IV – Валиев и Хрищатый. В лагере V – Иванов и Ефимов. В лагере I – Хомутов, Пучков, Голодов. В базовом лагере ожидали своей очереди выходить на штурм Шопин и Черный. Заканчивался очеред­ной день работы экспедиции.

6 мая. С самого раннего утра на склонах Горы снова возобно­вилось движение. Одни продолжали свой путь к вершине. Другие с победой возвращались с нее. В этот день не произошло никаких из ряда вон выходящих событий. Просто одни шли вверх, а другие – вниз.

Отоспавшись, Балыбердин почувствовал себя значительно лучше и спускался уверенно. Для Мысловского продолжался мучи­тельный путь вниз, когда каждый пройденный метр отдавался резкой болью в обмороженных руках. Наконец скальная часть маршрута осталась позади. Эдик добрался до ровного места, неподалеку от лагеря I и в изнеможении опустился на камень лицом к горе: «Вот и все. Самое трудное осталось позади. И вдруг я понял – вот и все! Была мечта, с ней я жил многие годы. Была гора – самая большая в мире гора, на которой я не был. Была тайна. Была путеводная звезда – цель. Была – и нет. И никогда больше не будет. Теперь нужно искать новую звезду!»

Да, их долгий и тяжелый путь к вершине и назад подходил к концу. Но расслабляться нельзя – Эверест любит расставлять смертельные ловушки своим победителям. «Не доходя метров сорок до палатки первого лагеря, – вспоминает Балыбердин, – провалился по грудь в трещину прямо на тропе, по которой в последние дни ходила масса участников и шерпов. И почему снежный мост не вы­держал именно меня? К счастью, трещина оказалась не очень широкой. Зацепился рюкзаком. Со словами: «Мужики, как я люблю этот ла­герь», – вполз в палатку и завалился у входа, испытывая одновре­менно изнеможение и блаженство».

В тот же день Хомутов, Пучков, Голодов поднялись в лагерь II, Ильинский и Чепчев – в лагерь IV, Валиев и Хрищатый – в лагерь V. Четверка Ильинского в который уже раз не смогла соединиться. Все четверо из Алма-Аты, все из одной команды (остальные четвер­ки были сборными). Не раз под руководством своего тренера Ерванда Ильинского Валиев, Хрищатый и Чепчев проходили сложнейшие марш­руты в горах Памира и Тянь-Шаня. Они и сейчас мечтали выйти вместе на штурм Эвереста, но события, происшедшие накануне, на­рушили их планы. Первоначально предполагалось, что Валиев и Хрищатый, забро­сив необходимый запас кислорода в четвертый лагерь, вернутся в третий, чтобы подождать своих товарищей. Но туда спустились Мысловский и Балыбердин в сопровождении Бершова и Туркевича. Четверка Ильинского лишилась возможности соединиться – мест в палатках третьего лагеря на всех не хватало.

7 мая. Раннее утро застало Валиева и Хрищатого в сомнениях. Они не знали, как поступить. Ждать еще сутки на 8500 своих товарищей, чтобы попытаться выйти на штурм вместе или идти сейчас же вдвоем, пока остались силы и стоит более или менее снос­ная погода. (Прогноз обещал ее значительное ухудшение на 8 и 9 мая). Возможно, завтра не будет шанса, который есть сегодня. Решили выходить из пятого лагеря вдвоем.


29-летний Казбек Валиев из Алма-Аты. Здесь он окон­чил политехнический институт и сейчас занимается научной работой в Институте сейсмологии Академии наук Казахской ССР.

В детстве больше всего любил играть в футбол. Альпи­низмом занялся в институте, но прежнее увлечение не забы­вает. Как-то во время экспедиции на Памире организовал футбольный матч на высоте 3800 метров. Казбек – один из сильнейших альпинистов страны. Десять раз поднимался на семитысячники. Неоднократный чемпион Советского Союза в клас­се высотных восхождений. При отборе кандидатов в гималайскую сборную о нем споров не возникало.

Тренеры говорят о Казбеке: "Боец до мозга костей». Валиев – ярко выраженный лидер. Сгусток энергии, порыва, оптимизма. Быстро и смело проходит сложнейшие участки маршрута, но его смелость никогда не становится безрассудной. Немногословен.

Казбек десять лет ходит в связке с Валерием Хрищатым и уверен в напарнике не меньше, чем в себе. Они не­разлучны и в жизни. Мама Казбека называет Валерия своим вторым сыном. То же самое говорит о Казбеке мама Хрищатого. Валиев – убежденный холостяк. К тому же, по его сло­вам, «кроме работы и спорта время ни на что другое не остается».


В отличии от своего закадычного друга Валерий Хрищатый женат, имеет сына и полагает, что «семья горам не помеха». Он родился в 1951 году. Живет и работает в Ал­ма-Ате. Профессия – инженер-почвовед.

В школьные годы занимался плаванием, фигурным ката­нием и никогда не помышлял об альпинизме. Во время лет­них каникул после седьмого класса как-то по собственной инициативе отправился один к подножию гор. Но не рассчитал время, опоздал, получил взбучку от родителей и прекратил свои самодеятельные походы.

Серьезно увлекся горами в студенческие годы, поступив в секцию альпинизма. Вместе с Валиевым неоднократно завое­вывал звание чемпиона Советского Союза. Его принцип: «В го­рах нет места дилетантству». Опытный стратег, тактик, уме­ющий точно просчитать любое восхождение на несколько ходов вперед, найти неожиданное, нетривиальное решение. По нату­ре мягкий, стеснительный, добродушный.


В семь утра Валиев и Хрищатый вышли на штурм. Валера по-преж­нему шел без кислорода, хотя нес с собой на всякий случай два полных баллона. Порывы ледяного ветра продували насквозь и чуть не сбивали с ног. Под его напором веревка между восходителями была все время натянута дугой в воздухе, не касаясь заснежен­ных скал. С трудом преодолели расстояние от палатки до выхода на Западный гребень.

Хрищатый, шедший первым в связке, медленно поднялся в проем скал на гребне и остановился. Спустя несколько минут повернулся к напарнику, махнул рукой в сторону палатки и скрестил руки над головой: надо возвращаться, дальше идти нельзя. «На Эвересте повернуть назад?! Ни за что! Может, потому, что без кислорода? Включи редуктор!» – закричал в бешенстве Валиев, стараясь пере­кричать гул ветра, и начал карабкаться на гребень.

«Поднимаюсь на гребень, – запишет он позже в дневнике, – и от неожиданно сильного порыва чуть не падаю на ту сторону. Хва­таюсь руками за скалу. Да, здесь стоять нельзя, валит ветром с ног. На перегибе гребня ветер достигает максимальной скорости и жутко грохочет в ушах. Такое чувство, что стоишь на переезде, и мимо мчится скорый поезд. Ветер пытается сбросить меня с греб­ня, но я крепко держусь за взбитый по самую головку ледоруб. Меня душит бессильная злость. Я вижу, что технически гребень не сложный, но в эту погоду не проходим. Если мы продолжим штурм, то имеем перспективу через час замерзнуть или сорваться с гребня».

Через полтора часа Валиев и Хрищатый вернулись в полузава­ленную ветром палатку и попытались сообщить на базу о неудачной попытке штурма. Промерзшая насквозь рация не работала. Что де­лать дальше? Только ждать. Единственная надежда на улучшение погоды. Прошел один час, второй, третий, четвертый. Ветер и не думал стихать.

Солнце поднялось над Эверестом, и в палатке стало немного теплее. Рация отогрелась и заработала. Сообщили вниз о неудачной попытке и получили разрешение на повторную, если улучшится погода. Валиев и Хрищатый продолжали ждать, но порывы урагана были все такими же резкими и неистовыми. В базовом лагере тем временем ждали прихода первых покорителей Эвереста.

От первого лагеря Мысловский по совету Орловского продол­жал идти с кислородом. Он чувствовал себя гораздо лучше и спус­кался по ледопаду в связке со своим «лечащим врачом» Бершовым довольно быстро. Балыбердин преодолевал Кхумбу вместе с Туркевичем. В нижней части ледопада их встречали Борис Романов и Анатолий Овчинников, Леонид Трощиненко и Вячеслав Онищенко, «киношники» и «телевизионщики», запечатлевающие на пленку возвращение победителей Эвереста.

Трощиненко взял у Балыбердина рюкзак (в нем было опять не меньше двадцати килограммов) и дал взамен станок с одной лишь кинокамерой. «Я почувствовал себя, как на крыльях, – запи­сал в дневнике Володя. – Съезжал со всех ледовых лбов глиссе­ром, прыгал через трещины, в общем, получал удовольствие от теп­ла, солнца, густого воздуха и присутствия собственного здо­ровья».

В базовом лагepe никаких особых церемоний для встречи при­думать не сумели. Все было скромно и сердечно. Ребят обнимали, хлопали по спинам, говорили им хорошие слова и спрашивали, спра­шивали, спрашивали о Горе и о победе над ней. Но в этих нескон­чаемых вопросах и ответах нет-нет, да проскальзывала тревога за тех, кто находился наверху, для кого вершина Эвереста до сих пор оставалась лишь мечтой.

Во второй половине дня ветер наверху начал дуть порывами, значит, сила урагана на исходе и надо быть готовым к выходу. В пять вечера Валиев и Хрищатый вышли из пятого лагеря. На этот раз оба в кислородных масках. Они надели на себя всю теплую одежду, идя как бы на запланированное ночное восхождение.

Вскоре на 8500 поднялись Ерванд Ильинский и Сергей Чепчев. Они вплотную приблизились к товарищам (их разделяло теперь меньше часа) и в азарте решили без отдыха в пятом лагере продол­жить путь к вершине.

– Можно нам выйти вслед за ними? – спросил базу Ильинский.

– Нет! – категорически остудил их энтузиазм руководитель экспедиции.

– Тогда мы выйдем с утра пораньше, – предложил Ерванд.

– Нет, подождите их возвращения, – ответил Тамм.

Во всех лагерях стали ждать. Все рации работали на прием. Тем временем Валиев и Хрищатый успешно продвигались к заветной цели. Стемнело. Луна часто пряталась в облаках, и тогда приходилось двигаться почти на ощупь. Погода снова разгулялась. Ветер сбивал с ног. Шаг за шагом они упрямо преодолевали горную крутиз­ну и ледяные порывы урагана.

8 мая. Валиев и Хрищатый продолжали путь к вершине. «Меня не покидает ощущение, – запишет в дневнике Казбек, – что скоро нас догонит другая связка. С трудом удерживаю себя, чтобы не огля­нуться вниз на гребень. Это не галлюцинации. Может, с нами мыс­ли наших друзей, которые волнуются за нас. Это какое-то непере­даваемое словами сложное и тонкое чувство. Такое я испытываю впервые».

Прошло почти девять часов, как они вышли из пятого лагеря. Хрищатый все время впереди. Только в самом конце пути он повер­нулся к напарнику и другу и показал рукой: "Иди вперед". В 1 час 47 минут они достигли вершины и, обнявшись, постояли немного на вершине Земли. Облака то окутывали их, то отступали вниз, и тог­да почти вровень с ними виднелась холодная луна.

Через десять минут Валиев и Хрищатый начали спуск. Вся одеж­да была покрыта тонким слоем льда. Казбек с трудом достал из-под ледяного панциря рацию, попытался вызвать базу, но сигнальная лампочка не горела – питание село. Все же в надежде, что кто-нибудь услышит их в эфире, он сказал: «База, база! Мы спускаем­ся с вершины, у нас все хорошо!»

В базовом лагере услышали лишь: «База, база...» И больше ничего. Прошло десять часов после выхода Валиева и Хрищатого из штурмового лагеря. Слишком много для одной из сильнейших связок страны. Прошло еще два часа. Еще два. Они не возвращались. Ра­ции во всех лагерях продолжали угрюмо молчать. Напряжение воз­растало.

Рассвело. Прошло пятнадцать часов, двойки не было. Ильин­ский и Чепчев позавтракали, оделись, приготовились к выходу на помощь. В 8.30 на очередном сеансе связи база подтвердила их решение: «Выходите». В этот момент Ерванд услышал крик. «Кто-то кричит. Кажется, ребята на подходе, – сказал он Тамму. – Свяжемся через тридцать минут».

– Услышав крик, – вспоминает Сергей Чепчев, – я сразу выскочил из палатки. Конечно, быстро добежать не мог, но мне пока­залось, что я чуть ли ни мгновенно добрался до Казбека. Он полулежал, облокотившись на камень. Выглядел страшно уставшим. «Как ты?»– спросил я. «Нормально, сейчас должен спуститься Хрищатый». Я помог Казбеку подняться, проводил в палатку. Там его принял Эрик, а я дождался Валерия. У нас все было приготовлено для восхождения, поэтому ребята сразу же получили кислород. А на такой высоте он еще, помимо всего прочего оказывает и согревающее действие.

За пятнадцать часов тяжелой работы (три последних часа без кислорода) Валиев и Хрищатый предельно устали, промерзли насквозь. Они задыхались и не могли сразу вдохнуть газа из баллонов. Мало-помалу кислород оказывал свое живительное дейст­вие. Казбек и Валерий приходили в себя.

Они рассказывали, как красив был рассвет над Гималаями. Как увидели одновременно луну, еще не успевшую закатиться за горизонт, и едва взошедшее солнце – два шарика: слева белый, справа красный. С каждой минутой Валиев и Хрищатый чувствовали себя все лучше. Уверяли, что смогут самостоятельно спускаться вниз. Ильинский и Чепчев после связи с базой собирались выйти на штурм.


Ерванд Ильинский. 41 год. Когда учился в институте, то не помышлял об альпинизма. Ему вполне хватало первого разряда по фехтованию и пятиборью. Как-то журналист и горовосходитель Сарым Кудерин подарил Ерванду свою книжку стихов о горах и ледоруб. Эта книжка, что бережно хранится в доме Ильинского, круто повернула его судьбу.

Сегодня Ильинский – один из опытнейших (семнадцать раз поднимался на семитысячники страны) и авторитетнейших альпинистов (недаром его избрали парторгом гималай­ской экспедиции). Работает тренером спортивного клуба в Алма-Ате и подготовил много известных теперь спортсменов. По мнению бывалых высотников, основное качество Иль­инского – умение до и во время восхождения считать на мно­го ходов вперед. Он не раз предлагал новые маршруты на семитысячники, прохождение которых приносило ему и его воспитанникам звания чемпионов страны. Не случайно, что во время подготовки гималайской экспедиции Ерванд выезжал в Непал для прокладки маршрута по контрфорсу юго-западной стены Эвереста.

Вся жизнь Ерванда связана с горами. «Если вдруг в го­рах случится ЧП, звонки в нашей квартире раздаются в любое время суток, – рассказывает его жена Наташа. – Ерик складывает рюкзак, на вопрос сына «Куда?» шутливо отвечает: «Ту­ристы в гору забрались, а слезть не могут»... И исчезает».

Его жена в прошлом занималась скалолазанием, теперь увлекается горными лыжами. Сын Сергей ходит в бассейн. Но отец уверен, что рано или поздно сын будет ходить с ним в го­ры.


Сергей Чепчев. Родился в 1947 году. Профессия – геолог. Начал заниматься альпинизмом в секции политехнического инс­титута в Алма-Ате под руководством своего напарника по связ­ке Ерванда Ильинского и скоро добился хороших результатов.

Его страсть – скалы. Сергей – один из сильнейших ска­лолазов страны. Как-то за день он вместе с товарищем про­шел траверс коварной Ушбы на Кавказе – никто раньше так быст­ро не преодолевал этот сложнейший скальный маршрут. На тре­нировках в горах познакомился со своей будущей женой Аллой.

Вот как она характеризует своего мужа: «Прежде всего в доме он мужчина на все руки. Сделать книжную полку, по­чинить телевизор – все умеет. Недавно, к примеру, исправил старинные швейцарские часы. Любит охоту, мотоциклетную ез­ду, горные лыжи. И, конечно, всегда находит время для дочки. Но самая первая его любовь – горы».

Однажды на пике Пржевальского на Памире Чепчев серь­езно отморозил ноги. Они болели потом два года. Даже друзья были уверены, что ему никогда больше не ходить в высокие горы. Но Сергей вернулся в альпинизм. И в первом же после болезни восхождении в очередной раз стал чемпио­ном страны.

Взойти на Эверест – его давняя мечта. Еще в Алма-Ате, рассматривая фотографии юго-западной стены, которые привез из Непала Ильинский, он говорил: «Вот тут, чуть ниже вер­шины, интересный скальный участок. Каждый день всматриваюсь, и он мне уже во сне видится»...


Дойти ни Чепчеву, ни Ильинскому до «интересного скального участка», что чуть ниже вершины, было не суждено. Во время утренней связи, узнав, что Валиев и Хрищатый последние несколько часов спускались без кислорода при почти сорокаградусном мо­розе, Тамм первым делом поинтересовался, есть ли у них обмороже­ния. Потом состоялся долгий и трудный разговор, решивший судь­бу Ильинского и Чепчева.

Ильинский: Обморожения? Есть незначительные.

Тамм: Понял. Вот Свет Орловский спрашивает: обморожения чего? Пальцы, руки, ноги – что?

Ильинский: Ну пальцы на руках. Незначительные. Ну волдыри, в общем. Изменения цвета нет.

Тамм: Понял, понял. Значит, так, Эрик! Задерживаться там не нужно – в пятом лагере, в лагере пятом. Спускайтесь все вместе. Вам двоим сопровождать ребят вниз, вниз сопровождать. Как понял?

Ильинский: Я-то думаю, что в общем большой необходимости нет сопровождать ребят.

Тамм: Ну а я думаю, есть, Эрик. Давай так. Сейчас, после шестнадцати часов такой работы или пятнадцати, надо сразу спускать их вниз. Если даже у них есть там волдыри и так далее, они сгоряча работать смогут, а потом? По веревкам там перецепляться надо, это начнется длинная история. Так что спускайтесь вниз вместе.

Ильинский: Понял вас. Но я так смотрю по состоянию, что вообще надобности нету.

Тамм: Что ж, тем лучше. Значит, будете просто их сопровож­дать, а не спускать. Но одних их отпускать сейчас вниз не сто­ит.

Ильинский: Ну понял вас, понял. Одним словом, мы больше уже не лезем на Гору? Так? Прием.

Тамм: Да, да! Да, вы сопровождаете ребят вниз – это распоряжение.

Ильинский: Ну понял...

И заветная вершина, до которой оставалось всего-навсего 348 метров по вертикали, отдалилась для Ильинского и Чепчева на недосягаемое расстояние.

«Эрик с Сережей тяжело переживали вынужденное отступление, – запишет в дневнике Евгений Тамм. – Ни у них, ни у меня нет и не было абсолютной уверенности, что оно было неизбежным. Но про­верить это невозможно. Целый комплекс обстоятельств влиял на мое решение. Повторись все заново – я поступил бы также. Главным было то, что после стольких часов пребывания выше 8500, в условиях, которые выпали на долю Валиева и Хрищатого, риск оставить их одних был бы неоправдан.

В глубине души это понимали, конечно, и Эрик и Сережа. Но им было тяжелее; уходить должны были они, а не я. Сами они оставили бы ребят и пошли наверх только в случае жесткого указа­ния на этот счет. В этом не может быть сомнения».

Руководитель экспедиции оказался прав. Когда закончилось восхождение, когда улеглись страсти и обиды, когда можно было представить себя на месте Тамма, волновавшегося внизу за судь­бу людей, Ильинский и Чепчев все же согласились, что они вряд ли оставили бы тогда одних своих товарищей.

В подтверждение приведем стенограмму одной из бесчисленных пресс-конференций, на которых журналисты вновь и вновь возвра­щались к этому эпизоду. Вот как оценивали по прошествии вре­мени сложившуюся тогда ситуацию сами восходители.

Хрищатый: Все мы завязаны одной веревочкой. И если у кого-то что-то не получилось, значит, в этом и наша вина. Нам трудно говорить о радости победы, хотя мы с Казбеком испытали ее в полной мере. Но радость угасла как только мы узнали, что из-за нас не взойдут на Эверест наши друзья – Ильинский и Чепчев. То, что произошло с ними, для альпинистов больше чем трагедия...

Ильинский: Ну наверное, это все-таки не самое большое го­ре в жизни. Правда, поскольку мне уже за сорок, то вряд ли когда-нибудь у меня вновь появится шанс выйти на штурм Эвереста. А тогда... Хотя ребята и говорили, что смогут самостоятельно спуститься вниз, стопроцентной уверенности в этом у меня не было. И я подумал: если не я поведу их вниз, то кто же? Ведь это мои друзья и ученики, я тренирую их с 1972 года. К тому же я знал, что у Володи любые обморожения – легкие ли, тяжелые – всегда протекают с сильными болями.

Чепчев: Честно говоря, мы могли уйти тогда вверх. Но если бы так произошло, я бы не простил себе этого никогда. На всю жизнь осталось бы чувство вины.

Ильинский: В Москве Валерию Хрищатому сделали небольшую операцию на обмороженных пальцах ног. Если бы мы не ускорили спуск первой связки, последствия оказались значительно серь­езнее. Наша совесть чиста. А чистая совесть все же явно доро­же, чем самая высокая вершина...

Но мы снова забежали вперед. А тогда, утром 8 мая, Ильинский решил, что пойдет сопровождать двойку один. Ему хотелось, чтобы свой шанс все же не потерял его ученик и напарник Сергей Чепчев. Ерванд решил оставить ему свой кислород, чтобы он попытался штур­мовать Эверест с группой, подходящей снизу.

Ильинский связался по рации с группой Хомутова, находившей­ся в третьем лагере. Выяснилось, что они собираются выйти к вер­шине лишь 10 мая. Значит, Чепчеву предстоят еще две ночевки на 8500. Трое суток в «мертвой зоне» – слишком рискованно. Четверка Ильинского пошла вниз. Группа Хомутова – вверх, в четвер­тый лагерь.

К четырем вечера Хомутов первым добрался до IV ла­геря. Там он встретился с четверкой Ильинского, налегке возв­ращавшейся вниз. Его группа, напротив, шла груженная кислоро­дом (каждый нес по пять баллонов), бензином и едой. В 18.00 точно по расписанию связался с базой. Ему зачитали радиограмму из Москвы: «Всем альпинистам, участвовавшим в работе экспедиции, присвоено звание заслуженных мастеров спорта».

– Всем, – переспросил Валерий, – или тем, кто побывал на вершине?

– Всем, – уточнил Тамм.

Оказалось, что эти слова следовало понимать так: в связи с ухудшением погоды и во избежание лишнего риска прекратить все восхождения.

– Такой вот приказ, – добавил Тамм. – ...Смотрите сами.

– Сейчас подойдут Пучков и Голодов. Мы подумаем, – попросил отсрочку Хомутов. – До связи в восемь вечера.

Вскоре группа в полном составе собралась в четвертом лагере. Узнали невеселую новость. Состоялась короткая, но эмоциональная беседа. «Валера, – кипятился обычно уравновешенный Юрий Голодов, – нам по сорок, у нас дети. Мы не за значками заслуженных масте­ров спорта сюда шли, а чтобы «сделать» Гору. Мы все понимаем: за нами советский альпинизм. Мы в полном здравии. Мы не подведем. Мужики мы, Валера, или нет?!»

Дебатировать долго не стали, все думали также, да и времени тратить не хотелось. Больше того, они решили штурмовать вершину не 10 мая, как предполагалось раньше, а на день раньше – 9 мая. В этот святой для каждого советского человека день.

Многие из родных и близких участников гималайской экспеди­ции прошли через горнило Второй мировой войны, многие не верну­лись домой. Покорение Эвереста в День Победы могло стать их скромным подарком живым и павшим в борьбе с фашизмом. Они хотели, чтобы в этот большой день прозвучал заключительный мажорный аккорд советской экспедиции.

Чтобы осуществить свой план, им предстояло всего за один день сделать бросок из третьего лагеря в пятый, набрав по слож­нейшему скальному маршруту семьсот метров по вертикали. Задача сложная, но выполнимая. В своих силах они уверены, да и кислорода вполне достаточно. Не мешкая, Хомутов, Пучков и Голодов вышли из четвертого лагеря.


39-летний москвич Валерий Хомутов работает в Московском научно-исследовательском институте. В столицу переехал пятнадцать лет назад. Родился, учился в школе и институте на Украине. Во время студенческих каникул поехал как-то на Кавказ, в Домбай, где совершил свое первое восхождение на несложную Софруджу.

С тех пор бывает в горах каждый год. В 1970 году Хому­тов успешно штурмовал сбой первый семитысячник – пик Ленина на Памире. Начал регулярно участвовать в высотных экспеди­циях. Теперь на его счету семь восхождений на семитысячники Советского Союза.

Валерий считает, что спортивная фортуна его не особенно балует: «Такая у меня судьба: все время быть последним. И в списках кандидатов гималайской экспедиции я сначала оказался за чертой. И в Непал, когда неожиданно для себя был включен в команду, вылетел последним. И на штурм Эвереста пошел в последней группе...»

Пессимизм Хомутова никогда не разделяли его жена, сын и дочь. Они не сомневались, что он взойдет на самую высокую гору планеты. Пусть даже одним из последних в команде – от этого победа над Эверестом не менее ценна.


Такой же точки зрения придерживались, жена, сын и дочь Владимира Пучкова. Он родился в 1941 году. Кандидат технических наук. Научный сотрудник Института машиноведения имени А.А.Благонравова Академии наук СССР.

Вот что рассказывает о Володе отец: «Парень он компа­нейский. Играет на гитаре, поет, любит находиться в окруже­нии других. Но в то же время жестковат по отношению к себе, когда идет к какой-то цели. После школы поступал в Московс­кое высшее техническое училище имени Баумана. С первого захода не поступил. Пошел в грузчики, а по ночам и выходным усиленно занимался. На следующий год успешно сдал все всту­пительные экзамены. В институте увлекся альпинизмом, а в горах познакомился со своей будущей женой».

Добавим, что после окончания института, свадьбы и рож­дения двух детей Пучков не расстался с горами. Продолжал активно тренироваться. Семь раз (из них пять – по маршрутам высшей категории сложности) поднимался на семитысячники страны. Стал чемпионом Советского Союза в классе высотных восхождений. Успешно прошел сложный отбор и был зачислен в состав гималайской экспедиции.


Предоставим слово теперь отцу Юрия Голодова: «Альпинистом его сделала любовь к природе, к поискам. Он еще мальчиш­кой изучал травы и птиц, совершал самодеятельные раскопки. Его карманы были постоянно забиты какими-то железками, причем Юра уверял, что это остатки оружия Чингиз-Хана. Однажды в дни каникул его взяли с собой археологи. Зачислили кашеваром. Работа была ему по душе. Но когда позвали на рыбалку, он сердито сказал: «Рыбу надо разводить, а не вылавливать»...

Ловить рыбу Голодов не любит и поныне, а вот разводить – разводит. Он научный сотрудник Казахского научно-исследо­вательского института рыбного хозяйства и специализируется на разведении ценных пород карпов. Все свободное время отдает альпинизму. Юрий предан горам фанатично. О его работоспособности ходят легенды. «Бывает, выбились все из сил, – рассказывают о нем товарищи, – а Юра продолжает как ни в чем не бывало вколачивать крючья».

Голодов – неоднократный чемпион страны по высотному альпинизму. Десять раз поднимался на семитысячники Советского Союза. Любовь Юрия к горам разделяют его жена и дочь. Прощаясь с ними перед отъездом в Непал, он, кстати, не без юмора заметил: «Выходит, повыше горок больше не встретится…» 5 мая, в день выхода на штурм Эвереста из базового лагеря, ему исполнилось 38 лет.


Восьмичасовая связь застала тройку на пути в предвершинный лагерь. Шли быстро и уверенно, но дойти до 8500 засветло им, конечно же, не удастся. К этому они были готовы.

– База! База! Я четвертый (это был позывной группы. – Д.М.), – связался с базовым лагерем Хомутов.

– Где находитесь? – спросил Тамм.

– На четвертой-пятой веревке между лагерями. Мы все-таки решили идти на 8500, чтобы завтра в День Победы выйти на штурм, – сказал Хомутов.

– Идите, – после небольшой паузы ответил руководитель экспедиции.

Они продолжали путь в кромешной темноте. Единственная путе­водная нить – перильная веревка. Владимир Пучков, шедший первым, после нескольких часов «слепого подъема» выбрался наконец на какой-то гребень. В лицо дунул холодный резкий ветер. Скорее всего  это Западный гребень, значит, палатка пятого лагеря где-то рядом. Вскоре он нашел ее.

Вход в палатку был аккуратно завязан капроновым шнурком. Чтобы развязать узел, Володе пришлось снять рукавицы. Руки мгно­венно окоченели, но разделаться с ним он все же успел и, не сни­мая кошек, завалился в палатку. Вскоре подошли Хомутов и Голодов. Было около двенадцати ночи.

9 мая. Флегматичная луна повисла над частоколом гималайских пиков. Полная тишина. Ветер окончательно стих. Погода обещала не подчиниться прогнозу, обещавшему на 9 мая ее резкое ухудше­ние. Достали сахар, курагу, Приготовили чай. Самочувствие хоро­шее. Настроение тоже. Когда обнаружили в рюкзаке несколько соле­ных рыбин, которых успел им сунуть перед выходом из базового лагеря «главкормилец» Воскобойников, пошутили: мол, не помешала бы сейчас кружечка пива.

Угомонились около двух ночи. Забрались в спальники, не сни­мая ботинок (утром на этом можно сэкономить целый час). Подклю­чились к баллонам, поставив минимальный расход. Можно было и не экономить кислород, но они успели привыкнуть за время работы на горе к ночной норме – пол-литра в минуту. Решили встать в пять утра.

Юрий Голодов должен был разбудить товарищей. «Альпинизм мне в организм «биологические часы» вложил, – вспоминает он. – Спал спокойно, знал, что проснусь «по заказу». Первый раз открыл глаза без пятнадцати пять. Снова уснул на двенадцать минут. Зашевелился, стал разжигать примус. В палатке – минус 23, на улице – 40 градусов мороза. Разбудил ребят».

В палатке все покрыто инеем: кислородные маски, спальные мешки, пуховые куртки, кислородные баллоны. («Такое впечатление, что мы находимся в глубокой ледниковой трещине», – запишет позже в дневнике Валерий Хомутов). Разожгли примус, и в палатке сразу потеплело. Сразу стало веселее. Час ушел на сборы. В шесть утра, связавшись втроем одной сорокаметровой веревкой, Хомутов, Пучков, Голодов вышли на штурм.

Было очень холодно. Они сильно мерзли. Около восьми из-за вершины Эвереста выглянуло долгожданное солнышко. Ноги стали постепенно отходить. В половине девятого Тамм вызвал тройку:

– Поздравляю с Днем Победы! Где вы?

– Мы прошли рыжие скалы. До вершины три часа ходу, – отве­тил Хомутов.

– Молодцы! Черти! – донеслось снизу.

После восхода солнца погода ухудшилась. Поднялся сильный ветер, который сдувал их с гребня. Пришлось идти чуть ниже его, что значительно затрудняло движение. Шли предельно осторожно и собранно, понимая, что любое ЧП перечеркнет все сделанное до них. Они уверенно приближались к цели. В II часов 30 минут Хомутов вызвал базу:

– База, база! Как слышите меня?

– Отлично слышим, Валера! Вы на вершине?

– На вершине мы, Евгений Игоревич, на вершине! – крикнул в рацию Хомутов.

– Поздравляю вас, ребята, дорогие! Поздравляю.

С вершины планеты Хомутов, Пучков, Голодов салютовали Дню Победы поднятыми ледорубами и вымпелами-флагами Советского Союза, Непала и ООН. Они пробыли там полчаса. Снимали друг друга, пано­раму гималайских пиков, уходящих за горизонт.

– Что вы видите на вершине? – спросил из базового лагеря непальский офицер связи.

– Треногу, флаги СССР, Непала и ООН, вымпелы советских спортивных клубов и обществ, чьи воспитанники под­нялись на Эверест, пустые кислородные баллоны, кинокамеру... – подробно перечислял Хомутов.

Офицер связи потребовал сбросить с вершины кинокамеру, но только не на китайскую, а на непальскую сторону. Пришлось подчиниться.

Все обитатели базового лагеря столпились вокруг рации, слушая вести с вершины. Тройка победителей готовилась к спуску. Все ждали. Ждали, что скажет их руководитель. Хомутов должен был сказать что-то значительное в этот праздничный день. И он сказал:

– Мы, советские альпинисты, совершившие восхождение на Эве­рест 9 мая 1982 года, поздравляем с Днем Победы над фашистской Германией весь советский народ, который одержал эту победу, и все народы других стран, боровшихся с фашизмом. Салютуем на вершине Эвереста в честь празд­ника Победы поднятием ледорубов. Ура!

Так закончилась первая советская экспедиция в Гималаях. Одиннадцать восходителей поднялись на высочайшую вершину планеты по контрфорсу юго-западной стены – маршруту, который прежде считался непроходимым. И заслуга в этой трудной победе над Эве­рестом принадлежит взошедшим и невзошедшим, всем, кто участво­вал в подготовке и организации экспедиции. Всем, кто создавал советскую альпинистскую школу. Всем. Всем поровну. Ведь в альпи­низме не бывает статистов и звезд...



СЛОВАРЬ СПЕЦИАЛЬНЫХ ТЕРМИНОВ


Снежная слепота – временная потеря или ухудшение зрения от слишком яркого, отраженного снегом солнечного света.

Морена ледника – перенесенные и отложенные ледником массы камней.

Обработка маршрута – предварительное навешивание веревок, расчистка и подготовка точек страховки для последующего прохождения маршрута всей группой.

Веревочные перила – веревка, закрепленная обоими концами, которая используется для опоры и самостраховки.

Контрфорс – скальное ребро, выводящее на крутой склон или стену.

Пуховка – стеганая куртка с утеплителем из птичьего пуха (лучше гагачьего).

Первопрохождение – восхождение на вершину по новому маршруту (не путать с первовосхождением).

Кулуар – крутой желоб на склоне, обычный путь падения камней, лавин, обломков льда.

Кулуар Бонингтона – участок пути английской экспедиции под руководством К. Бонингтона по юго-западной стене Эвереста.

Горняшка – жаргонное употребление понятия "горная болезнь".

Гамбургский счет – в данном случае подразумевается результат оценки каждого восходителя самими участниками сборов.

Фирн – старый смерзшийся снег, постепенно превращающийся в лед.

Сирдар – руководитель группы шерпов, работающих в экспедиции.

Сброс – крутой обрыв.

Зацепка – очень мелкие выступы на скалах.

Карниз – скальный, снежный или ледовый козырек.

Снежный надув – форма снежно-ветрового рельефа.

Полка – горизонтальный или наклонный вытянутый уступ на скалах.

Нависающий участок – участок маршрута с отрицательным уклоном.

Репшнур – тонкая вспомогательная альпинистская веревка.

Лавинная лопата – легкая дюралевая лопатка, надевающаяся при работе на древко ледоруба.

Карабин – металлическое соединительное звено при работе с альпинистской веревкой и крючьями.

Зажим – специальное металлическое приспособление для облег­чения подъема по веревке и самостраховки.

Самостраховка – сумма индивидуальных приемов для обеспечения личной безопасности альпиниста на маршруте.

Метод одиночного восхождения – подъем без страховки напар­ника. Безопасность при этом обеспечивается только самостраховкой.

Кошки – металлическое приспособление с зубьями, прикрепляемое к ботинкам, для движения по льду или обледеневшим скалам.

Железо – жаргонное наименование всего металлического альпи­нистского снаряжения.

Снежный взлет – резкое увеличение крутизны снежного участка на подъеме.

Траверс – последовательное прохождение нескольких вершин или пересечение склона.

Карманное питание – карманный запас калорийных продуктов для питания на ходу.

Диретиссима – подъем на вершину по прямой.

Шлямбурный крюк – специальный крюк, забиваемый в отверстие, пробитое в монолитной стене шлямбуром.

Компламин – сосудорасширяющее средство, применяемое в альпинизме при отморожениях.

Гидрокортизон – лекарство, применяемое в горах главным обра­зом как противовоспалительное средство.



ПОСТСКРИПТУМ


Как нередко случается в извилистой журналистской судьбе, я оказался в Гималаям совершенно случайно.

Работал себе редактором отдела международной жизни "Недели" - воскресного приложения "Известий"... Ни одного настоящего альпиниста в насыщенной встречами с самыми разными людьми биографии ни разу и в глаза не видел.

В преддверии первой советской экспедиции на Эверест наш славный еженедельник открыл клуб "Альпинист". И напечатал несколько посвященных этом долгожданному событию материалов.

На Памир, где проходили последние перед восхождением отборочные сборы лучших альпинистов страны, решили послать... меня. Лишь потому, что в "Неделе" среди пишущей братии не нашлось больше заядлых горнолыжников, регулярно бывающих в горах.

Мы полетели вместе с замечательным известнейшим фотографом Виктором Ахломовым… Он, оперативный и вездесущий, сделал нужные ему снимки. И при первой возможности, чтобы не терять времени даром, вернулся в Первопрестольную.

Я же пробыл на Памире довольно долго. Успел познакомиться со всеми альпинистами… Это жилистые, суровые с виду, но с тонким чувством юмора мужики. Не теряющие самообладания ни в каких, даже экстремальных ситуациях.

Подавляющее большинство – высококлассные технари. Немало кандидатов, даже докторов разных там замысловатых наук. Были и врачи… Гуманитарных хлюпиков, что вполне закономерно и естественно, – ни одного.

В Москву вернулся с Юрием Сенкевичем и его сотрудниками из «Клуба путешественников»… И тут же разродился в «Неделе» внушительным двухполосным очерком под названием «Памирская репетиция».

После чего прослыл среди коллег большим специалистом в области альпинизма… Так что, когда из «Спутника»» пришла заявка в «Известия» на одного журналиста в «группу поддержки» для поездки в Непал, вопрос о достойной кандидатуре решился сам собой.

Нашу лихую компанию украсили мощные ребята-альпинисты, не вошедшие по той или иной причине в состав экспедиции… Хрупкие на вид девицы из легендарной женской лыжной научно-исследовательской полярной команды «Метелица».

Шустрые фотографы, обвешанные аппаратами… Задумчивый художник с мольбертом… И два моих потенциальных «конкурента» с блокнотами – асы пера Алевтина Левина из «Комсомольской правды» и Юрий Рост из «Литературной газеты».

Сразу же после возвращения напечатал в «Неделе» под знаменитой тогда рубрикой «Гость 13-й страницы» интервью с Владимиром Балыбердиным и Эдуардом Мысловским… Потом были другие публикации в журналах и коллективных сборниках.

Как-то мне позвонили на работу из издательства Агентства печати «Новости». Предложили привезти какой-нибудь отрывок из потенциальной повести о первой советской и столь успешной экспедиции на Эверест.

Его они хотели перевести и предложить зарубежным издателям… А спустя несколько месяцев сообщили, что текст пришелся по душе немцам из ГДР. Так что можно начинать работу над книгой.

В самом начале 1984 года издательство АПН приняло без какой-либо правки рукопись под заголовком «Русские на Эвересте. Хроника восхождения»… Заодно выяснилось, что издавать ее будет «Брокгауз» из Лейпцига.

Когда они, образно выражаясь, выдадут продукт на–гора, неизвестно. О выходе книги узнал лишь весной 1987-го… в Кабуле. Где уже почти год усердно пахал собственным корреспондентом «Известий» в Афганистане.

В корпункт позвонили из посольства. Торжественно сообщили о радостном событии. И профессионально намекнули: сей исторический факт, мол, надо бы отметить.

Само собой… «Известинцы» ведь не жлобы, как отдельные персонажи с дипломатическими паспортами.

Несколько экземпляров получил летом того же года. Когда прилетел в долгий положенный отпуск, увидел. И… обомлел. Просто умопомрачительные (во всяком случае, по тем временам) внешние данные.

Шикарная цветная суперобложка с картой Гималаев на внутренней стороне… На переплете душевный и рельефный сине-белый портрет высочайшей вершины планеты… Мелованная бумага.

Несколько десятков фотографий… Немного – черно-белых. В основном цветных. Отличного качества. Небольшие. Размером со страницу. И на целый разворот.

Плюс рисунок Царь-горы с пунктирным маршрутом наших славных альпинистов к заветной вершине. И с элегантными трехугольничками всех их пяти промежуточных лагерей с указанием соответствующих высот.

Словом, потрудились в «Брокгаузе» на славу. Ничего не скажешь. Спасибо им, конечно… Только вот название книги изобрели они другое – «К третьему полюсу. Советские альпинисты на Эвересте».

На момент издания немцы, скорее всего, еще не прониклись русским патриотизмом. За что, правда, вроде бы даже извинились. И на обороте титула крупным шрифтом поведали читателям, что оригинал называется «Русские на Эвересте. Хроника восхождения»…

Мне всегда, честно говоря, хотелось издать книгу на русском. Но, по совершенно непредвиденным и витиеватым жизненным обстоятельствам как-то не получалось.

Только теперь, в конце-то концов, удачно, как говорится, сложились звезды. И на средства друзей-товарищей удалось осуществить давнюю хрустальную мечту.

Книга выглядит скромнее, чем у немцев... Прежде всего, из-за отсутствия утерянных или пришедших по сроку давность в негодность фотографий.

В оригинал не вносил никаких изменений… Ни дополнений. Ни сокращений. Ни стилистических и прочих правок. Решил – пусть он останется, так сказать, в полной неприкосновенности.

Как написал несколько десятилетий тому назад, пусть таким и будет сегодня. Не стоит уподобляться литературно-журналистским проституткам, сверх чутко и мгновенно реагирующим на любую конъюнктуру…

Очень много лет прошло с триумфального окончания первой советской экспедиции на Эверест… Некоторых из ее участников уже нет в живых.

Один погиб в снежной лавине… Второго погубил увесистый камень, рухнувший на него в горах… Третьего на перекрестке в городе – огромный трейлер, практически расплющивший его машину.

Четвертый ушел из жизни намного раньше, чем вроде бы положено природой… Еще четверо – в более или менее почтенном возрасте.

Возможно, когда-нибудь напишу о них в мемуарной книге «Кругосветка. Автобиографическое плавание». И о других тоже. Если, понятно, хватит времени и сил…

А сейчас давайте-ка лучше снова вернемся на тридцать два года назад. В весенние фантастически живописные Гималаи.

Все наши альпинисты, слава Богу, живы-здоровы… Они, правда, прилично похудели. Их здорово измотало многомесячное пребывание и тяжелый труд на большой высоте.

Все они, однако, радостные. Очень красивые. Счастливые. Переполненные гордостью за отлично сделанное, общее, очень опасное дело…


Дмитрий Мещанинов

2014


*Смотри словарь специальных терминов в конце книги.

[1] Все данные об участниках даются на период начала работы экспедиции.

   
создание сайтов
IT-ГРУППА “ПЕРЕДОВИК-Альянс”