С верой в скорое возрождение Русских и Русской России
  СМУТНЫЕ РАССКАЗЫ  » Тряхнуть Москву надо



ТРЯХНУТЬ МОСКВУ НАДО

Весна 1990 года


Звонок затрезвонил неожиданно. И дребезжал надоедливо долго.

Старик нехотя встал с тахты. Вышел в тесную прихожую. Спросил громко и строго:

– Кто там?

– Дядя Семен, это я, Степан!.. В гости к вам на пару дней приехал! – послышалось с лестничной площадки.

– Какой Степан-то? – недоверчиво переспросил старик. Прислонился к двери и уставился в глазок.

– Сын я вашей младшей сестры!.. Помните меня?

Не ответил старик. Он с трудом рассмотрел подслеповатым глазом скуластую физиономию. И... немного успокоился – вроде бы действительно на своего, на родственничка похож. Впрочем, кто его знает.

Дядя Семен отодвинул тяжелую щеколду.  Щелкнул одним замком, вторым. Не снимая толстой цепочки, приоткрыл дверь. И через узкую щель начал внимательно изучать незваного гостя.

«Похож, как пить дать, похож», – окончательно успокоил себя старик. Он снял цепочку. Гостеприимно распахнул дверь. И впустил наконец племянника в свою однокомнатную квартирку.

– Здравствуйте, дядя Семен!.. Вы тут, как в тылу врага, забаррикадировались! – засмеялся крепкий высокий Степан. Переступил через порог и снял с плеч увесистый рюкзак.

– Это еще что, – усмехнулся дядя. Обнял и расцеловал племянника. – В богатых домах уже бронированные двери навешивают... А в наших пятиэтажках голь сплошная. Тут и воровать-то нечего. Сам посмотри!

Посмотрел Степан и убедился, что утащить отсюда на самом деле нечего... В квартирке властвовал запах бедности и всепобеждающей старости.

Плохо выглядел дядя Семен. Серое лицо с обвисшей кожей. Потускневшие печальные глаза. Расползлась почти по всей голове лысина. А вокруг нее беспомощно топорщились во все стороны редкие седые волосики... Весь он как-то безнадежно постарел.

«Что же с нами делает жизнь?!» – невесело подумал Степан. И... начал быстро опустошать рюкзак.

Он положил на столик в кухне внушительных размеров кусок сала. Перевязанные тесемками полиэтиленовые пакеты с квашеной капустой и домашним творогом. Рядом поставил стеклянные банки с солеными огурцами и грибами. С малиновым и смородиновым вареньем.

– Ничего себе!.. Добрые гостинцы от сестрицы! – обрадовался дядя Семен и посмотрел повеселевшими глазами на племянника.

– Еще не все, – довольно объяснил Степан. Вытащил из похудевшего рюкзака вместительный пакет картошки. Связку сушеной рыбы. Литровую бутылку самогона… И добавил: – Мать сказала, что вы вообще-то не пьете… Но, может, пригодится на всякий случай.

– Очень даже пригодится, – согласился дядя Семен. И... ласково погладил литрушку.

Раньше он действительно не пил. Туда-сюда бросала его судьба-индейка. В пиковые ситуации попадал. Но твердо стоял на своем:  ни грамма спиртного, и все тут.

Подсмеивались, подначивали его алкаши. А он зловеще отвечал: «Тому, кто выпивку придумал, я бы башку оторвал за вредительство!»

Ныне, правда, дядя Семен почти забыл некогда любимую фразу. Точнее, не забыл, а переиначил...

Перестройку поддержал обеими руками. Очень пришлась ему по душе антиалкогольная кампания. С чего, собственно, как он разумел, все и началось. Кончилось-то тем, что народ подождал-подождал. Потерпел-потерпел. И... запил крепче прежнего.

Запил и дядя Семен. Нет, не по-черному, как многие. А так, потихонечку попивать начал. Прикладывался он к стакану не регулярно, а изредка. Когда на душе совсем кисло становилось. Или неожиданно радостное событие происходило. Как сегодня, к примеру.

– Ну, Степан, порадовал ты меня!.. В Москве-то со жратвой паршиво. В магазинах пусто. Люди говорят, вагоны с продуктами на запасных путях месяцами простаивают.

–  Может, врут?! – спросил-предположил племянник.

– Возможно, и загибают, конечно... А может, при Советской власти земля родить перестала? – выдвинул свою версию дядя Семен.

– Да нет! Хорошо она родит! – уверенно сказал Степан.

– Значит, землицу-то русскую не загубили еще окончательно. Ну и слава Богу! – успокоился дядя Семен. – А сами-то как живете?

– Кто скотину держит и баклуши не бьет – нормально. Сами видите!

– Вижу, Степан, вижу! – вновь порадовался дядя Семен. Взглянул на вкусные гостинцы и даже причмокнул губами.

– Ну, а колхозы-совхозы, как и раньше, все в столицу отправляют. А сами на голодном пайке остаются... Женщины по выходным в Москву на электричках с сумками едут отовариваться.

– Знаю, Степан, знаю, – вздохнул дядя Семен.

– Рассказывают, стали в магазинах на немосквичей смотреть как на нахлебников. Объедаем, мол, мы вас.

– Ты меня с ними не ровняй, – обиделся дядя Семен. – Как-никак родились-то в одной деревне... Туда и помирать поеду. Если здесь раньше времени не загнусь.

– Да не о вас я, дядя, речь веду... Вообще о москвичах нынешних, – попытался исправить оплошность Степан.

– Люди-то в столице, как везде, разные – хорошие, плохие, средние. Только всем нам пудрят мозги покруче, чем остальным в Союзе... Вот и ополоумела вся Москва от мала до велика.

– Май сейчас… Поэтому и маются москвичи, – пошутил племянник.

– При чем тут май. Явление это всесезонное, – продолжал рассуждать дядя Семен. – Знаешь, как наши начальнички-недоумки свой подмоченный авторитет перед москвичами решили поднять?.. Не первый уж месяц с немосквичами на продовольственном фронте официально сражаются.

– Как это? – не понял Степан.

– А очень просто. На продукты то карточки изобретут. То талоны придумают. То визитки наштампуют... Скоро, небось, заставят нас самих в магазинах справку из психдиспансера показывать! – предположил дядя Семен.

– Не может быть! – изумился Степан.

– В Москве ныне чего хочешь может быть! – невесело засмеялся дядя Семен и серьезно добавил: – Я на бюллетене сижу. Неделю нос из дома не высовывал... Перестройщики наверняка опять что-нибудь несусветное выдумали.

– Похожу завтра по городу. Может, чего и узнаю.

– Как пить дать, узнаешь!.. Сейчас, Степан, сгоняй в булочную. Рядом она, в соседнем доме. Нет у меня ни кусочка хлеба. Говорят, его пока без визиток дают. Правда, очереди огромные... Я пока себя в божеский вид приведу. И начну из гостинцев праздничный ужин готовить. А то прямо слюнки текут.

Когда Степан вернулся, дядю Семена было просто не узнать. Он успел побриться. Пригладил седые волосики вокруг лысины. Сменил рваненький спортивный костюмчик на новые брюки и рубашку. Стоптанные тапочки – на блестящие ботинки со скрипом.

Кухня тоже похорошела. Окно и подоконник избавились от пыльного налета и остатков дохлых мух. Пол был подметен. Из раковины исчезла куча грязной посуды. Стол украсился тарелками с деревенской закусью. На плите довольно дышала паром кастрюля с картошкой.

Помолодевший дядя Семен нарезал толстыми ломтями хлеб. Приоткрыл помятую дверцу холодильника. Извлек из него запотевшую бутыль самогона. И торжественно сказал:

– Ну что, племянничек, устроим себе праздник?! Хочется по-человечески посидеть хоть иногда. Не все же в дерьме бултыхаться... Сколько налить-то тебе?

– Да не пью я совсем. Ни граммулечки даже, – тихо, словно оправдываясь, ответил Степан.

– И правильно делаешь! Весь в меня пошел. Сколько лет сам держался подальше от этой отравы. Ну, а жизнь-то когда выскочила из наезженной колеи. И затряслась по колдобинам, начал я потихонечку закладывать за воротник. Так вот... Эх была не была!

Дядя Семен обреченно махнул рукой и набулькал себе грамм сто. Опрокинул стакан в широко раскрытый рот и... сделал страдальческое лицо. Захрустел огурцом и ткнул вилкой в кусочек сала. Закусил немного и надолго замолчал, уйдя в невеселые думы.

Наконец он вернулся к действительности. Осоловевшими глазами осмотрел кухню.  Суетливо налил себе еще полстакана. Задумчиво покачал головой.  Многозначительно помахал в воздухе рукой, словно настраиваясь на длинную содержательную речь.

– Вот что я тебе скажу. Никому не говорил, а племяннику признаюсь как на духу... Мочи-то нет больше в Москве очумевшей жить. Загоняет она простых людей в угол. Давит, как клопов вонючих... Слава Богу, до пенсии тянуть меньше года осталось. Доработаю, если сил хватит. Оформлю документы. И... на родину, в деревню подамся.

– Правильно, – согласился Степан и положил дяде пару вареных картошин. 

Дядя Семен выпил с отвращением. Пожевал кусочек сала. И снова надолго замолчал, вернувшись в невеселые думы.

Его лысина и лоб покрылись бисером пота. Нос и щеки покраснели. Глаза жалобно поморгали-поморгали и наглухо закрылись. Голова покачалась-покачалась и плавно опустилась на картошку в тарелке... Послышался заунывный храп.

Степан приподнял голову дяди Семена.  Аккуратно протер ее полотенцем. Ласково взял невесомого старика на руки. Отнес в комнату и положил на тахту. Осторожно, как немощного ребенка, раздел и прикрыл простыней...

Утром распухшая физиономия дяди походила на сморщенную грушу. Пожаловался он, что и башка трещит. И знобит всего. И поясницу ломит. Кряхтя, сам себя укорил:

– Не надо было вчера, старый дурень, пить-то!.. Нализался, как пьянь последняя.

– Может, опохмелиться вам принести? – сочувственно спросил Степан.

– Не опохмеляюсь я!.. Не алкаш пока законченный, – обиделся дядя Семен. Помолчал, подобрел и добавил: – Хорошо бы сейчас рассольчика деревенского!

Степан пошел на кухню. Налил из банки с огурцами стакан рассола. И с чувством выполненного долга перед занемогшим родственником вернулся в комнату.

Дядя Семен с удовольствием выпил. Неуверенно встал. И, пошатываясь, проводил племянника в поход по Москве. Закрыл дверь на все запоры и снова улегся на тахту. Долго размышлял он о смысле жизни. Не дождался достойной мысли и заснул...

А Степан уже успел побродить по брусчатке Красной площади. Обошел вокруг Кремля, отгородившегося от перестроечных будней толстыми непробиваемыми стенами. На лавочке в Александровском саду поболтал с замусоленным старикашкой, нудно честившим всех и вся.

Оказался в конце концов Степан на неприветливом Новом Арбате. И согласился, услышав, что москвичи именуют его «вставной челюстью Москвы». Зашел он в один из искусственных зубов-зданий с надписью «Новоарбатский». И узнал интересную новость для дяди Семена.

На стене висел плакат, сообщающий крупным шрифтом, что продукты отпускаются только по предъявлению паспорта. Ниже еще что-то было мелко написано. Но что - Степан издалека не разобрал. Он нащупал в кармане нужный документ и занял очередь.

В огромном гастрономе в немыслимо запутанных очередях стояли молчаливые злые люди. Такое количество мрачных личностей Степан видел впервые. И искренне обрадовался, что как раз перед ним оказался весельчак-одиночка.

Это был высокий мужчина в длинном пиджаке, очень на кого-то похожий продолговатым лицом. Он беспрестанно травил перестроечные байки... Громогласно смеялся лишь он сам да Степан потихонечку, за компанию. Остальные продолжали молчать, как воды в рот набрав.

Неожиданно мускулистый мордоворот из соседней очереди посоветовал внутриутробным голосом не выводить его из равновесия во избежание кровопролития. Весельчак-одиночка не заставил себя долго упрашивать. И тут же… замолчал.

Молчал он долго, часа полтора. Но в ответственный момент вновь оживился... Гордо достал из брюк паспорт. Размашисто хлопнул им по прилавку. И забасил на весь гастроном:


          Я

                 достаю

                                 из широких штанин

                 дубликатом

                                 бесценного груза.

           Читайте,

                 завидуйте,

                                 я –

                                          гражданин

           Советского Союза.


– Чего горланишь-то, Маяковский! – огрызнулась ядреная продавщица. Перелистала «краснокожую паспортину». Швырнула ее назад на прилавок, как абсолютно никчемную бумажку... И рявкнула:

– Московской прописки нету!

– Вон же крупно написано! – взмолился весельчак-одиночка и длинной рукой указал на плакат.

– Ты чего, Маяковский, ослеп, что ли? – развеселилась ядреная продавщица. – Ниже-то мелко, что написано?! Иди посмотри!.. А потом чеши в «экспресс-отдел». Может, там тебя, горемычного, отоварят.

Понурый «Маяковский», а вслед за ним и Степан, под внутриутробные шуточки мускулистого мордоворота начали искать выход из замысловатого лабиринта очередей. Выбрались они наконец. И направились в противоположный угол гастронома.

В «экспресс-отделе» на кнопке болтался рукописный листочек с нормой отпуска: 200 граммов масла, 200 –  колбасных изделий, полкилограмма мяса, пачка чая, две пачки сигарет, две бутылки спиртного... Правда, все «изобилие» предназначалось исключительно для командированных в Москву.

Побитый столичным бытием «Маяковский» приободрился. И на глазах снова перевоплотился в весельчака-одиночку. Он предъявил паспорт и командировочное удостоверение. 

С шутками-прибаутками заплатил и получил пайку. Рассказал пару сальных анекдотов скучающему от безделья мордастому продавцу. И направился к выходу бодрым шагом под мелодичный перезвон бутылок в сумке.

Степан был не командированным. А всего лишь - незваным гостем дяди Семена. Продавец оперативно послал его из «экспресс-отдела» в соответствующее место... Впрочем, и сам мордастый был тут же отослан туда же.

На том и закончилось посещение «Новоарбатского»... Степан больше не сомневался, что купить по просьбе матери колбасы, чая, печенья и конфет не суждено ему в московской кутерьме.

Он немного расстроился. Но вспомнил неунывающего весельчака-одиночку. Улыбнулся и решил, что в Москве все же остались редкие плюсы. Чего здесь только не увидишь и не услышишь?! Кого только не встретишь?!

– Тихо ты!.. Человека затопчешь! – загрохотал в ухо склочный голос.

Степан резко затормозил. Поднял голову. И... остолбенел. Напротив стоял Горбачев.

– Что ты, как бронепоезд, прешь!.. Объект мне чуть было не угробил! – не унимался мужчина с фотоаппаратом на пухлом животике.

Степан сообразил, что это была всего-навсего цветная фотография Михаила Сергеевича, приклеенная к фанерному макету... Загорелое сытое лицо с хитрющими глазами. Вишневый шлепок на лысине. Голубая рубашка с красным галстуком. Темно-синий костюм с отглаженными брюками. Черные ботинки небольшого размера.

– Роста-то он какого? – поинтересовался Степан.

– Один к одному. Как живой! – похвалился фотограф и строго добавил: – Ты мне его чуть с ног не сбил. В цивилизованном обществе за такие штучки в кутузку отправляют... Фотографируйся, пока не поздно. Лучше уж в центре Москвы, а не где-нибудь на колымской окраине.

Степан согласился. Пустой рюкзак отставил в сторону. Сам скромно встал рядом с Михаилом Сергеевичем.

Фотограф остался недоволен композицией. Приказал прижаться вплотную. А еще лучше по-братски обнять за плечи первого человека в государстве. Очень ему не понравилась и постная физиономия Степана:

– Что ты такую морду скорчил?.. Не на кладбище ведь снимаю, а в столице перестроечной страны.

Наконец фотограф угомонился. Приподнял с пухлого животика аппарат и нажал на кнопку. Внутри что-то зажужжало. На свет божий неторопливо выполз готовый снимок. Им Степан остался доволен. Бешеной стоимостью его - нет.

Фотографа устраивало и то и другое. Он прилежно пересчитал полученные деньги и спрятал их в карман. Оттуда же извлек заграничную пачку и милостиво предложил сигарету. Степан поблагодарил. Закурил и спросил:

– Почему у вас только Михаил Сергеевич?.. А Борис Николаевич где?

Фотограф глубоко затянулся и многозначительно помолчал. Взглянул на Степана с сожалением. Покачал головой. И принялся разъяснять ему элементарные вещи:

– В фаворе пока Горбачев. Вот и клюют людишки на его макет, как на мормышку. Клев, правда, скоро кончится... Тут-то я поставлю новую приманку. Побольше и помясистее. Ельцин у меня уже готов. Дома за шкафом стоит. Пылится до поры до времени... Понял?

Понял Степан лишь одно – ничего в Москве в обозримом будущем не изменится. Не улучшится. Скорее, наоборот – ухудшится. Хотя паршивее вроде бы некуда.

Он возвращался поздно... Стемнело. Столица тяжело спала. Не видно было ни одной живой души. Только стая мерзких тварей с длинными хвостами деловито пересекла улицу напротив знакомого дома.

– Где ты болтаешься в такую темень? – спросил изволновавшийся дядя Семен. – Опасно по ночам в Москве… Жизнь человеческая ныне пятака ломаного не стоит.

– Ничего, прорвемся! – успокоил дядю Степан. – Зато много новостей вам принес.

Пока дядя Семен готовил ужин, он подробно рассказывал о своем путешествии по столице. Когда дошел до крыс, тот с опаской взглянул в угол. И вспомнил:

– Как-то захожу на кухню поздно вечером. Тварь эта вот тут сидит. На меня наглыми глазенками смотрит. Усы топорщит. Зубы скалит... Я дверь плотно закрыл. Под нее половик засунул для надежности. В комнате на тахту улегся. Под подушку молоток положил. Чем черт не шутит!.. От гадин этих чего хочешь ждать можно. Не Божьих рук они творение, а сатанинских!

– Точно! – согласился Степан.

– А сколько людей-крыс в Москве расплодилось?!. Уйма!

– Что делать? – задал вечный для России вопрос Степан.

– Не знаю я толком, – ответил дядя Семен. Задумчиво почесал затылок. Кого-то вспомнил и приободрился: – Тезка твой, к примеру сказать, не сомневался, что тряхнуть Москву надо.

– Какой тезка-то?

– Разин Степан Тимофеевич!.. Не слышал, что ли?

– Все его помнят, – оживился Степан. Но... помрачнел: –   Москву-то не удалось ему тряхнуть. В клетке, как дикого зверя, привезли. Помучили в подвалах Кремля и четвертовали на Красной площади.

– Да... Помянуть надо Степана Тимофеевича!

Дядя Семен открыл холодильник. Достал запотевшую литрушку и набулькал полстакана самогона. Выпил с удовольствием и пожеланием, чтобы земля Степану Тимофеевичу была пухом. Надолго замолчал, уйдя в исторические размышления...

Наконец он вернулся в день сегодняшний. С трудом рассмотрел осоловевшими глазами цветную фотографию. И заплетающимся языком сделал вывод:

– А «меченый»-то тебе, Степан, по плечо... Мал золотник, да недорог.

Дядя Семен налил еще грамм сто. Взглянул на стакан с неприязнью. Опрокинул его в широко раскрытый рот. И, как водится,... сделал страдальческое лицо. Похрустел огурцом и зловеще заявил:

– Тому, кто перестройку придумал, я бы башку оторвал за вредительство!

– Наверное, он как лучше хотел, – без особой надежды предположил Степан. – Может, все еще наладится?!

Решил что-то сказать дядя Семен. Но язык его абсолютно не слушался. Безнадежно махнул рукой. Покрылся бисером пота. Покраснел, как рак. Уронил голову на стол. И заунывно захрапел...

Поздно он проснулся на следующий день. Долго смотрел мутными глазами в неведомую даль, безмолвно шлепая губами... Потом заговорил. И пожаловался, что приснился ему жуткий сон.

Побывал он в мавзолее, где вместо Владимира Ильича Ленина ныне лежит Степан Тимофеевич Разин...

Видел живого Михаила Сергеевича Горбачева, приклеенного к кремлевской стене...

В конце сна набросилась на него крысиная стая. Искусала донельзя. И паспорт с московской пропиской сожрала.

Долго не мог прийти в себя дядя Семен после жуткого сновидения и с перепоя. Матерился. Стонал. Кряхтел. Лечился деревенским рассолом.

К вечеру он все же оклемался. Попил чайку с вареньем вместе со Степаном. Попрощался и расцеловался с племянником. Попросил передать горячий привет своей младшей сестренке. Закрыл дверь на два замка, цепочку, щеколду. И снова улегся на тахту.

Не спалось дяде Семену. Думалось о чем-то неясно-невеселом... А Степан уже сидел с пустым рюкзаком в электричке.

На платформе тусклое освещение обесцвечивало лица людей, превращая их в блеклую серую массу. Обнявшись с урной, спал заблеванный мужичок в рваной рубашке.

Электричка дернулась и тронулась. За окном стали отступать грязный вокзал. Заплеванная урна.  Мужичок в собственном соку... Внизу вскоре промелькнули огоньки кольцевой дороги.

Степан облегченно вздохнул. Громогласная чужая Москва осталась позади. Впереди ждала тихая родная деревня...

   
создание сайтов
IT-ГРУППА “ПЕРЕДОВИК-Альянс”